Вторник, 24 октября 2017

Экипаж девяти национальностей

Опубликовано в Контр-адмирал Колышкин Иван Александрович "В глубинах полярных морей" Суббота, 21 декабря 2013 21:50
Оцените материал
(1 Голосовать)

Мое любимое место на «щуке» — шестой отсек. Там теплее и уютнее (если слово «уют» вообще приемлемо на подводной лодке), чем в других отсеках. И свободный от вахты народ собирается там чаще всего — поговорить о том о сем, поспорить, помечтать. Я и спать предпочитаю в шестом отсеке, на койке инженер-механика, если он, конечно, в это время бодрствует.

Вот и сейчас заглянул я туда «на огонек» и не смог не задержаться. Краснофлотцы окружили молодого матроса Рамазанова и слушают его рассказы о родном Дагестане. Кто-то старается уточнить:

— А ты сам-то какой национальности? Ведь ваша республика многонациональная.

— Я — лакс, — улыбается Рамазанов.

— Лакс? Вот это да! — уважительно произносят окружающие. О такой национальности никто и не слышал. Впрочем, с подобными явлениями подводники часто встречаются. На лодке, например, служит селькуп — есть такая малоизвестная народность на Севере.

— А сколько ж у нас на лодке всего национальностей? — опрашивает, ни к кому не обращаясь, молодой матрос.

— Девять, — авторитетно заявляет боцман Добродомов.

Представители девяти разных национальностей в небольшом коллективе из сорока пяти человек! И все живут дружной, единой семьей, сплоченной в трудной и опасной борьбе с ненавистным врагом.

Такой пестрый национальный состав экипажа характерен и для других кораблей бригады. И еще ни разу не было случая, чтобы это послужило причиной взаимной неприязни или непонимания, стало барьером на пути общения людей, помешало их дружбе.

Мне невольно вспоминается, как один из английских офицеров — представителей союзного командования — жаловался на свои былые горести:

— Когда я командовал ротой в экипаже, мне половину людей пригнали из Уэльса. О, это было ужасно. Вы представляете, уэльсцы упрямы, а язык у них — какая-то тарабарщина. Они не понимают настоящего английского. Справиться с ними и навести истинный морской порядок не было никакой возможности.

Я ответил англичанину, что такого рода затруднения нам просто непонятны. У нас на лодках встретите представителей многих народностей, и все отлично понимают, что требует от них служба. Понимают и выполняют. К национальным обычаям других народов у нас относятся с большим интересом и уважением. А тем, кто не силен в русском языке, на помощь приходят товарищи, и это затруднение вскоре же устраняется.

Рамазан Рамазанов — очередное подтверждение моих слов. И специальность и русский язык он знает достаточно хорошо. Он окончил старейшую школу советских подводников — Учебный отряд подводного плавания имени Кирова, эвакуированный в начале войны из Ленинграда в Махачкалу. Там Рамазанов получил необходимую для подводника первоначальную подготовку. И сейчас он уже показал себя неплохим рулевым-сигнальщиком.

А разговор в шестом отсеке не утихает. Он перешел уже на бытовые подробности.

— А скажи, пожалуйста, Рамазан, — интересуется вологодец-трюмный, — трудно это — сидеть по-восточному? Видел я в кино, да не разобрался, как это делается.

— Ничего хитрого нет, но привычка, конечно, нужна, — и Рамазанов садится, подогнув ноги калачиком. — Вот так.

Сразу находится несколько подражателей. Мичман Кукушкин, попробовав, тяжело вздыхает:

— А как же старики? Им-то, наверное, трудно ноги поджимать.

— Те, кому трудно, просто садятся на пол, а ноги вытягивают вперед, — отвечает земляк Магомеда Гаджиева.

Так и течет эта неторопливая беседа, в которой незримо присутствует теплый и солнечный дагестанский край с его лихими джигитами и мудрыми, неторопливыми стариками. А за бортом плещется холоднющая волна, густеет мрак полярной ночи. Один за другим пролетают снежные заряды. Видимость никудышная. И мы идем на позицию не погружаясь.

В море «Щ-402» вышла вчера, 17 января. Перед походом мы с новым командиром — Александром Моисеевичем Каутским побывали на инструктаже у комбрига. В присутствии начальника политотдела Радуна Николай Игнатьевич Виноградов коротко обрисовал нам обстановку на театре, уточнил данные о движении противника, о минной опасности, о базировании надводных кораблей и подводных лодок в Норвегии. Все остальное есть в письменных инструкциях и наставлениях. Но нет там, и не может быть, теплых человеческих слов и добрых пожеланий. А они тоже необходимы, ой как необходимы перед боевым походом!

И Николай Игнатьевич и Рудольф Вениаминович — люди душевные, и в теплых напутствиях мы не испытываем недостатка.

…Наверху снег и стужа. «Растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля», — как поется в любимой североморской песне. Впрочем, зимой, да в такую погоду, эти слова носят несколько условный характер. Знакомые очертания полуострова, за которым начинаются вражеские воды, скрыты тьмой и метелью. О том, что он остался за кормой, мы можем судить лишь по карте.

Утром 18 января лодка пришла на позицию. Начался поиск. Ночью мы плаваем в надводном положении, днем, когда на смену непроницаемому мраку приходит серый сумеречный свет, — под водой. Видимость большую часть времени отвратительная. Метут снежные заряды, перемежаясь с туманами, — такое встретишь только в Заполярье.

Каутский держится очень спокойно и уверенно, так, как я и ожидал. В том, что он, несмотря на малый старпомовский стаж, стал командиром, нет случайности.

Александр Моисеевич не просто добросовестный служака, который честно тянет свою лямку, как тянул бы ее на любом другом месте. О том, что он подводник до мозга костей, утвердившийся в своем призвании, свидетельствует вся его биография. Проверить свое отношение к подводной службе он мог, плавая дизелистом на «Д-3». Он мог это сделать и когда оставался на сверхсрочную, и когда решал поступить в военно-морское училище, и, наконец, после училища, когда снова попросился на подводные лодки.

Но в жизни бывает и такое. Тянется человек к командирской должности, мечтает о ней, считает ее своим единственным призванием. А получил назначение — и дела у него идут из рук вон плохо. Нет у него для этого нужных задатков, и занять их негде. Но с Каутским такого случиться не может — в этом я убежден на основании многолетнего с ним знакомства и долгой совместной службы.

Сколько раз он в должности дивизионного минера буквально напрашивался в боевые походы, замещал старпомов, нес ходовую вахту! Все это выходило за рамки его прямых обязанностей, но делалось им с превеликой охотой и любовью.

Он командир и по призванию и по своим внутренним качествам.

В каждом боевом походе возникают какие-то свои трудности. Вот и сейчас мы несколько дней плаваем по счислению, не имея возможности точно определить свое место ни навигационным, «и астрономическим путем — берегов не видно, светил тоже. А поправка компаса изменилась, насколько — неизвестно. Поэтому достоверность прокладки вызывает большие сомнения. Вся надежда на эхолот. Пока он показывает глубины свыше ста метров, плавать можно спокойно. Если меньше ста — надо быть настороже. Берега здесь приглубые, с круто спускающейся подводной частью. Не успеешь проскочить стометровую отметку, как можешь наткнуться на подводную скалу.

Вот мы и плаваем вдоль берега, располагая свои курсы так, чтобы под килем все время было больше ста метров. Штурману приходится быть в большом напряжении. Командиру тоже. Они ведь головой отвечают за навигационную безопасность плавания.

Озабоченность Каутского не перерастает во всепоглощающую тревогу. Он не перестает интересоваться настроением команды. Экипаж-то еще несплаванный, он обновился наполовину. На «Щ-402» попал кое-кто из моряков с других лодок, но основное пополнение — это матросы с береговой базы и выпускники Учебного отряда. Надо, чтобы они не только привыкли к морю, к боям, но и «притерлись» друг к другу. Тогда и все остальное им дастся легче.

Много забот у капитан-лейтенанта Якова Новикова. Это первый боевой поход, в который он идет заместителем командира корабля по политической части. До этого Новиков служил инструктором в политотделе, не раз выходил в море на разных лодках. И сейчас он производит впечатление многообещающего замполита. Новиков уже успел провести беседу о боевых итогах бригады за минувший год. Его заботами хорошо налажено информирование команды о событиях на фронтах — все с нетерпением ожидают новых вестей с берегов Волги и Дона. Словом, Новиков работает толково, многое делает для сплочения экипажа, внимательно присматривается к людям, стараясь получше изучить их.

Они с Каутским должны хорошо сработаться. Пройдя все ступени лодочной службы, Александр Моисеевич знает цену политико-воспитательному труду, он может многое посоветовать Новикову и как более опытный коммунист. А характер у командира уживчивый и в общем-то мягкий. Человек он немногословный, нрава веселого и доброго. С таким и служить и дружить приятно.

На четвертый день поиска, 22 января, мы решили произвести зарядку батарей. Над морем стоял густой-прегустой туман. Дважды акустик докладывал о шумах плавающих поблизости мотоботов, но рассмотреть их в перископ не было никакой возможности. Однако после всплытия мы предпочли отойти подальше от берега. Туман туманом, а дизеля, работая при первой ступени зарядки, сильно искрят — этак можно выдать себя. К тому же гидромуфта правого дизеля закапризничала. А для ремонта ее нужна обстановка поспокойнее.

В район зарядки мы пришли во второй половине дня. А к 23 часам муфта уже была в строю. Это заслуга старшины группы мотористов Михеева, командира отделения Чернавцева, мотористов Горожанкина и Лысенко. Они выполнили токарную работу высокого класса точности, и это несмотря на то, что у них не было всех необходимых инструментов.

К 5 часам утра лодка вновь была у неприятельских берегов. Пришли туда мы, прямо окажем, вовремя. В 8 часов 33 минуты в сероватой пелене редкого снега вдруг возникли очертания кораблей. Два транспорта шли в сопровождении двух тральщиков и двух катеров типа наших «МО». Расстояние до конвоя не превышало двадцати кабельтовых.

Дальнейшие события развивались очень быстро: объявлена боевая тревога, застопорены дизеля, дан ход электромоторами. Каутский лег на боевой курс и в 8.43 с дистанции восемь кабельтовых выпустил четыре торпеды. Две из них поразили транспорт водоизмещением примерно в шесть тысяч тонн. Он начал тонуть. Но тут снег усилился и скрыл от наших глаз эту картину. Да мы и не имели времени любоваться делами рук своих — пришлось погружаться и начинать маневр, предупреждающий возможные атаки врага.

— Держи, командир, на минное поле, — посоветовал я Каутскому. Лодка двинулась туда, где по нашим предположениям находились выставленные противником мины. Расчет на то, что немецкие корабли не рискнут искать нас там, подтвердился. Почти до 11 часов слышали мы, как тральщики и катера рыскали в районе атаки. То ли искали нас, то ли подбирали людей с потопленного транспорта…

Поиск продолжается. Дни идут за днями, так похожие и непохожие друг на друга. То усилится мороз, и море начинает парить, то чуть потеплеет, и снежные заряды перемежаются с туманами. Несколько раз попадались нам рыбачьи мотоботы. Они нас не видели, а мы их не трогали. Заходили мы в глубь Варангер-фиорда, но и там никого не встретили.

Наконец 28 января были обнаружены три сторожевых корабля, идущих строем кильватера. До них было всего пятнадцать кабельтовых, курсовой угол позволял выйти в атаку, и она, вероятно, увенчалась бы успехом, если бы мы сами не оказались в положении атакуемых. Конечно, это неприятельские гидроакустики обнаружили наше присутствие, столь нежелательное для надводных кораблей. И вот уже в воду плюхнулись две первые глубинные бомбы. Разорвались они довольно близко от лодки.

Уклонялся Каутский расчетливо и без промедления. Остальные бомбы рвались значительно дальше. Потом послышались какие-то по-новому неприятные звуки — это противник открыл артиллерийский огонь ныряющими снарядами. Но они нам и вовсе не причинили никакого вреда.

Преследование длилось час. За это время противник сбросил сорок бомб. Для психологической тренировки новичков, впервые участвующих в боевом походе, это неплохая доза.

Вообще, за каких-нибудь десять дней, прошедших после выхода из базы, экипаж заметно изменился. Большую роль в этом сыграла первая победа. У людей окрепла убежденность в своих силах, прибавилось сноровистости в работе. А теперь, после благополучно пережитой бомбежки, они чувствуют себя достаточно неуязвимыми. А ведь для каждого бойца, для подводника же в особенности, очень важно верить, что твой удар смертельно разит противника и, наоборот, вражеских ударов вполне возможно избежать.

На следующий день продолжалось испытание наших нервов. В полдень недалеко от лодки раздался сильный взрыв. Но акустик никого поблизости не услышал, да и осмотр в перископ показал, что горизонт чист. Осталось предположить, что бомбу сбросил самолет.

Но это была только прелюдия. В 18 часов гидроакустик доложил о шуме винтов миноносца с правого борта. Почти одновременно начали рваться глубинные бомбы. Взрывы то приближались, то удалялись.

— Давай-ка взглянем, командир, кто там упражняется в бомбометании, — предложил я Каутскому.

Но в перископ ничего рассмотреть не удалось: слишком темно и воздух насыщен туманной влагой.

Вот снова взрывы ближе, ближе…

— Перейти на ручное управление, — приказывает Каутский.

Это необходимая мера предосторожности во время бомбежки. Ведь от близкого взрыва может отказать электрическое управление рулями, и тогда лодка начнет проваливаться или, наоборот, выскочит на поверхность, напоказ врагу. Горький опыт научил нас предупреждать эту неприятность.

В лодке стоит особая, какая-то густая тишина. Люди уже разобрали и приготовили аварийный инструмент: все эти клинья, брусья, пробки, заглушки, подпоры, струбцины — и стоят на своих постах с жесткими, окаменевшими лицами. Бомбежка действует и на тех, кто испытывал ее не раз. Сейчас напряжен каждый нерв, каждый мускул. После очередного взрыва обостренный слух ждет или плеска ворвавшейся в лодку воды, или тревожного возгласа в соседнем отсеке: «Пробоина в районе такого-то шпангоута!»

Но по-прежнему тихо в лодке. Только слышится равномерное пощелкивание приборов да монотонно гудят главные электродвигатели.

Негромко командует Каутский, уводя лодку в сторону от взрывов. Временами он стопорит ход, чтобы сбить с толку неприятельского акустика.

Наш акустик — единственный на лодке человек, который знает, далеко или близко от нас находится эсминец. Он даже слышит, когда бомбы падают в воду и погружаются до глубины, на которой им предстоит взорваться. Крепкие должны быть нервы у этого моряка!

По его докладам Каутский ориентируется в обстановке, строит все маневрирование. В момент взрыва ход прибавляется: все равно у противника из-за грохота обрывается акустический контакт с лодкой.

Долго тянутся минуты. Наконец после девяносто седьмой бомбы миноносец оставляет нас в покое. Шум его винтов начинает удаляться. С начала бомбежки прошло немногим более получаса. А кажется — целая вечность.

Вот. и еще одно испытание осталось позади.

До 2 февраля мы плавали без происшествий. А в этот день нам снова повезло. Около часу дня вахтенный командир увидел в перископ два транспорта, идущие в сопровождении двух сторожевиков и еще каких-то двух кораблей. Шли они примерно в трех с половиной милях от нас. Курсовой угол на конвой был вполне выгоден для атаки.

— Ну, бей, командир, — уступил я место у перископа Каутскому.

Он склонился к окуляру — невысокий, коренастый, широкий в кости. Командует быстро, отрывисто. Сближение происходит стремительно, на сходящихся курсах.

— Носовые — товсь!

И через какую-нибудь минуту:

— Носовые — пли!

С двенадцати кабельтовых четыре торпеды устремились к первому из транспортов. Две из них поразили цель. Транспорт начал тонуть.

Через четыре минуты после взрыва началась бомбежка. Первые бомбы рванули вблизи лодки. Александр Моисеевич увел лодку на глубину и начал уклоняться в сторону вражеского минного поля.

Тринадцать взрывов. Потом еще восемь. После этого бомбы рвутся довольно далеко в стороне. Наша тактика снова оправдала себя. Не решаются немцы лезть на свои мины. Ходят рядом и бомбят не то для профилактики, не то для очистки совести. Обидно, поди, потерять транспорт на восемь тысяч тонн.

Через часа два преследователи удалились.

На следующий день радист принял приказание возвращаться в базу. Мы шли домой празднично-возбужденные, довольные результатами похода. Враг потерял два крупных судна, и ни одна из ста девяноста семи глубинных бомб, предназначавшихся для нас, не нанесла лодке сколько-нибудь серьезных повреждений. Это был несомненный успех молодого командира корабля, свидетельство его тактической зрелости и твердой воли. Это был несомненный успех молодого экипажа, добившегося хорошей сплаванности и с честью выдержавшего суровое испытание. Ведь несмотря на то, что на лодке служило немало опытных моряков, экипаж-то в его новом составе оставался молодым — срабатываться приходилось заново. И в том, что сработались люди быстро, была немалая заслуга ветеранов «Щ-402», ее славного боевого ядра.

Этот поход открывал Каутскому путь к самостоятельным боевым действиям.

Прочитано 3304 раз

Пользователь