Пятница, 23 Июнь 2017

Нашего полку прибыло

Опубликовано в Контр-адмирал Колышкин Иван Александрович "В глубинах полярных морей" Суббота, 21 Декабрь 2013 21:33
Оцените материал
(0 голосов)

— Нашего полку прибыло, — сказал мне при встрече Магомед Гаджиев, сверкая белоснежной улыбкой. Мне уже были известны бригадные новости. Я знал, что первый дивизион пополнился тремя новыми «катюшами» под номерами 21, 22 и 23. Они еще летом перебрались Беломорским каналом из Ленинграда в Архангельск и теперь, после окончательной доделки, пришли к нам.

— Поздравляю, Керим, — пожал я руку старому товарищу. — Дивизион у тебя теперь большой. До Нового года небось и не увидимся. Будешь в море безвылазно — только лодки меняй.

Это пророчество оказалось близким к истине. Керим не засиживался на берегу. Был, например, случай, когда он в обед вернулся с позиции, а ужинал уже в море, на другой лодке…

Итак, в первом дивизионе стало пять подводных крейсеров, и в ближайшее время ожидается приход шестого — «К-3». Но этим пополнение бригады не исчерпывается. Кроме «катюш» к нам пришли и две «эски» — сначала «С-102», потом «С-101». Эти средние лодки крупнее «щук» и новее их. Вместе с «Д-3» они составили ядро дивизиона, который стал числиться вторым. Второй дивизион, конечно, будет расти. Командует им старший лейтенант Хомяков. Он привел «эски» с Балтики.

Почему дивизион возглавляет старший лейтенант? Кто он: выскочка или необычайно одаренный юноша? На самом деле ни то и ни другое. Просто — превратности службы. И как тут не вспомнить нашу общую с Хомяковым флотскую юность!

Михаила Хомякова я знаю лет семнадцать. В 1924 году мы оказались в одном взводе Балтийского флотского экипажа в Ленинграде. Михаил был призван из какого-то «сухопутного» села Кировской области. А я пошел служить, уже имея порядочный стаж плавания. Правда, не по морям, а по Волге и северным рекам. Но это не мешало мне, 22-летнему парню, считать себя заправским моряком. И вдруг, после того как мы прошли полный курс строевых наук, Мишу Хомякова направили прямо на линкор «Марат», в группу котельных машинистов, а меня — в Объединенную школу в Кронштадт. Мое самолюбие было несколько уязвлено: я-то считал себя более подготовленным к корабельной службе!

Однако, взявшись изучать специальность рулевого-сигнальщика, я уже не жалел о таком начале флотской службы. Знакомство с рулевым делом и азами навигации увлекло меня, приоткрыло прелесть романтики, с которой связана профессия военного моряка.

После школы меня назначили на штабной корабль «Кречет».

Образование по тому времени у меня было солидное: четыре класса сельской школы. Для старшины-рулевого или командира посыльного катара, которым я потом стал, его бы, может быть, и хватило. Но я уже мечтал стать настоящим командиром настоящего корабля. Ведь мы пришли на флот по комсомольскому набору. И большинство из нас чувствовало себя здесь людьми не случайными и не временными. Однако, для того чтобы твердо ступить на путь флотского командира, требовалось завершить среднее образование, после чего можно было попытать счастья на экзаменах в военно-морское училище. С образованием же почти у всех нас было туго.

Для таких парней, как мы, и открылись вечерние Кронштадтские общеобразовательные курсы, или, как их у нас называли, морфак. Обучение там было рассчитано на два с половиной года. Причем принимались краснофлотцы и с четырех и с пятиклассным образованием. Учили нас основательно. Математику, например, начинали с четырех действий арифметики, а заканчивали тригонометрическими функциями и биномом Ньютона. Такая плотность программы достигалась за счет того, что количество изучаемых наук было сведено к минимуму. Математика, физика, химия, русский и литература, обществоведение — вот, пожалуй, и все предметы, что проходили на морфаке.

На этих вечерних курсах судьба снова свела меня с Мишей Хомяковым. Он учился годом старше. Но встречались мы довольно часто и были в хороших товарищеских отношениях. В 1928 году Михаил окончил морфак и был направлен в Военно-морское училище имени Фрунзе — старейшее военно-учебное заведение страны. Годом позже и я, уже старшина-сверхсрочник, поступил в это же училище на так называемые параллельные классы.

После учебы Хомяков в 1931 году попал служить на подводную лодку минером. С тех пор он навсегда связал свою жизнь с подводным флотом.

Мне после выпуска около года пришлось служить с Хомяковым на подплаве в Кронштадте. И я знал его как хорошего, грамотного специалиста. Потом я перешел на Север, а Михаил Федорович остался на Балтике. Позже мы встретились на командирских классах подводного плавания в Ленинграде. Окончив их, Хомяков стал помощником командира, потом командиром лодки, а незадолго до войны — командиром дивизиона. Тут и случилась с ним неприятность.

В одну из темных ночей подводная лодка, на которой шел командир дивизиона капитан-лейтенант Хомяков, столкнулась с небольшим судном. Авария произошла по вине судна, лодка оказалась пострадавшей стороной. Но обстановка в ту пору не слишком располагала к справедливости, и коль уж сам факт аварии имел место, то решено было наказать и командира дивизиона. От должности его не отстранили, но в звании снизили на одну ступень. К тому времени в Москве уже был подписан приказ о присвоении Хомякову звания капитана 3 ранга. Но до флота этот приказ еще не дошел.

Так стал Хомяков старшим лейтенантом. Но в глазах подводников он, разумеется, по-прежнему остался авторитетным и опытным командиром…

Сейчас вновь прибывшие «катюши» и «эски» готовятся к боевым походам. Война по-настоящему для них только начинается. А наш дивизион «щук» уже воюет вовсю. Пока я плавал на «Д-3», возвратилась с победой «Ш-422».

В первый же вечер командир лодки капитан-лейтенант Малышев подробно доложил мне о перипетиях двадцатипятисуточного похода. Пять раз встречала лодка противника, пять раз выходила она в атаку и выпускала торпеду по цели. Но дважды, уже после торпедного выстрела, атакованные корабли меняли курс и оставались невредимыми. Трижды Малышев промахнулся из-за ошибок в расчетах. Настроение у команды было прямо-таки пасмурное. Сам командир нервничал донельзя. Нелегко ему было смотреть в глаза морякам. В них он читал немой укор: «По твоей, командир, вине стреляем мимо — нам ты не можешь предъявить никаких претензий «. И действительно, экипаж в походе работал прекрасно.

Наконец утром 12 сентября в перископ был обнаружен одиночный транспорт водоизмещением шесть тысяч тонн. Расстояние до него было порядочное — кабельтовых сорок пять. На этот раз Малышев решил во что бы то ни стало бить наверняка. Ему удалось сблизиться с целью на пять кабельтовых, и с этой «пистолетной» дистанции он всадил торпеду в судно. Семь человек по очереди наблюдали в перископ картину потопления транспорта. Впечатление было огромным. И настроение у всех разом поднялось.

Поход Малышева поучителен. Пять его неудачных атак окончательно подтвердили давно напрашивавшийся вывод: стрельба одной торпедой малоэффективна. В расчетах на стрельбу неизбежны большие или меньшие ошибки. Нет еще таких приборов, которые бы точно определяли курс и скорость цели, расстояние до нее. Во многом приходится полагаться на глаз, принимать известные допущения. Да и атакованное судно, заметив перископ или след торпеды, старается избежать попадания. Словом, промахнуться легко. Поэтому стрелять надо залпом — двумя, тремя, а то и четырьмя торпедами сразу или с небольшими интервалами, чтобы перекрыть возможные ошибки. И если бы Малышев вместо одиночных выстрелов давал двух-трехторпедные залпы, то из шести атакованных им транспортов по крайней мере три были бы потоплены. Это тот случай, когда не следует жалеть торпед. Уроки похода «Щ-422» были разобраны со всеми командирами лодок. Всем им разъяснено, что в обычных, типовых условиях следует прибегать к залповой стрельбе. Одиночный выстрел целесообразен разве что на «малютке», где торпед-то всего две.

Время от времени над Екатерининской гаванью гремят победные салюты возвращающихся из походов лодок. Подают свой голос и «щуки». Снова по одному разу отсалютовали Столбов и Моисеев. Причем из Моисеева я не сразу выудил подробности о том, как после успешной атаки лодку бомбили корабли охранения, какого труда и искусства стоило ему оторваться от преследователей. Скромен человек, ничего не скажешь.

«Щ-421» отсалютовала трижды. Видно, командир ее капитан 3 ранга Лунин всерьез решил наверстать упущенное в двух первых походах, оказавшихся безрезультатными. И правда, в следующем, четвертом походе, последнем в этом году, он довел боевой счет до четырех.

Воюет Лунин дерзко, хитро и, я бы сказал, с размахом. Он скорый на решения, резкий, неулыбчивый и, как всякий истинный одессит, не лезет за словом в карман. На характере его, видимо, сказался 1938 год, когда ему ни за что ни про что пришлось несколько месяцев просидеть в тюрьме.

По части тактики Николай Александрович может многим дать сто очков вперед, несмотря на свой сравнительно невеликий воинский стаж — он, как и Уткин, из гражданских капиталов, только не северных, а черноморских. Как и подобает моряку с капитанской закваской, он умеет держать экипаж в руках, быть взыскательным и строгим. И сейчас у меня нет никакого сомнения, что дела у Лунина пойдут еще лучше: он восприимчив к опыту, умеет извлекать уроки и из успехов и из неудач.

 

* * *

 

В октябрьские дни на бригаде появился человек, все документы которого были представлены одной бумагой. Написано в ней было примерно следующее: «Из мест заключения направляется в действующие части Северного флота гр. Шуйский К. М. с отбытием оставшегося срока заключения после войны». Большинству из нас были хорошо знакомы и Костя Шуйский и трагическая история, связанная с ним. История эта заслуживает того, чтобы подробно рассказать о ней.

Я хорошо помню, как осенним утром 1939 года меня вызвали в штаб бригады:

— Иван Александрович, четыреста двадцать четвертая «щука» должна в дозор выходить, а командир там допуска не имеет. Кого из ваших можно обеспечивающим послать?

— Ельтищева, — назвал я фамилию одного из наиболее опытных командиров своего дивизиона и заспешил к катеру — дела торопили меня в Мурманск.

Когда я вернулся в Полярное, то был буквально потрясен известием:

— Четыреста двадцать четвертая погибла почти со всем экипажем. Спаслось лишь несколько человек. Шуйского, видно, судить будут.

Как погибла, почему? Какое отношение к этому имеет Шуйский?

Оказывается, пока я отсутствовал, события разворачивались так. Ельтищеву, сославшись на меня, предложили быстренько перебраться на «Щ-424» и идти на ней обеспечивающим в дозор. Он ответил «есть», но внес маленькую поправку:

— В море я могу выйти дня через два-три.

— Как так через три дня? — возмутились в штабе. — Сейчас надо выходить, понимаете, сейчас!

Но осмотрительный и твердый в решениях, Ельтищев стоял на своем:

— Я должен ознакомиться с лодкой и с командой, иначе я буду там балластом. А на это нужно время. Два-три дня — реальный срок.

Переспорить его не могли, тем более что в своих доводах он был, может быть, и излишие осторожен, но по существу прав. «Щ-424» не входила в наш дивизион и конструктивно кое в чем отличалась от лодки, на которой плавал Ельтищев. И людей с нее он действительно не знал. От строптивого командира отступились. И несколько часов спустя он мог благодарить и свою судьбу и свою принципиальность, по поводу которой в штабе во время горячего спора было отпущено немало едких эпитетов.

Однако, забегая вперед, скажу, что в дальнейшем эта самая судьба обошлась с ним очень жестоко: через год, став уже командиром, он погиб…

После неудачи с Ельтищевым в штаб был вызван капитан-лейтенант Шуйский — другой командир из нашего дивизиона, имевший допуск к самостоятельному управлению кораблем. Но в отличие от своего коллеги он слыл веселым и покладистым скромнягой-парнем. Константин Матвеевич философски рассудил, что кто-то ведь должен выходить на лодке и что этим «кто-то» вполне может стать он, раз начальство так настаивает. И, собрав вещи, он отправился на «Щ-424».

Лодка вышла в море. Собственно, до моря она так и не дошла. У выхода из Кольского залива навстречу ей появился рыболовецкий траулер. Шуйский приказал подвернуть вправо, чтобы, как это положено, разойтись с ним левыми бортами. Но судно, вместо того чтобы тоже отвернуть вправо, стало ворочать влево, прижимая лодку к крутым, скалистым берегам. Слева надвигался стальной форштевень траулера. Справа громоздились острые темные скалы. Глубина у самого берега достигала двухсот метров, так что единственный в таком случае шанс избежать столкновения — выброситься на мель — исключался. Шуйский ничего не мог предпринять — это было выше человеческих сил.

Раздался удар, тяжелый металлический скрежет, и форштевень судна разворотил прочный корпус лодки в районе центрального тоста. Подводники попадали с ног. Лодка продержалась на поверхности не более сорока пяти секунд и навечно погрузилась в пучину. Спаслись лишь те, кто находились на мостике, — Шуйский, командир и военком лодки, вахтенный командир, сигнальщик и рулевой да еще успевший выскочить наверх во время столкновения старшина радистов.

Причина дикого маневрирования траулера и последовавшей за тем катастрофы была одна-единственная: на судне крепко «обмыли» хороший улов, и ни капитан, ни рулевой не ведали, что творят. Вина капитана, и только капитана, во всем происшедшем не вызывала сомнения. Каждому человеку с непредвзятым мнением было ясно, что он один и должен нести ответственность за столкновение и гибель лодки. Но то были годы, когда принципы социалистической законности часто подвергались весьма произвольному толкованию.

Не знаю, какими «высшими» соображениями это было продиктовано, но к делу в качестве обвиняемого был привлечен и Шуйский. Помню, военный прокурор, имеющий о подводной лодке лишь книжное представление, обвинял его в том, что, будучи старшим командиром, он покинул корабль не последним, нарушив тем самым Корабельный устав. Напрасно объяснял Шуйский, что он был сбит с ног и выброшен за борт. «Вы должны были влезть на лодку и спуститься вниз, чтобы руководить действиями команды по борьбе за живучесть», — настаивал прокурор. Шуйский пытался доказать, что за сорок пять секунд, прошедшие между столкновением и гибелью лодки, он при всем своем желании физически не мог сделать этого. Но что значил здравый смысл по сравнению с бюрократической силой формального обвинения, приведшего в действие тяжелые колеса судейской машины!

И случилось страшное: вместе с капитаном траулера Шуйский был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу.

Едва оправившись от ошеломления, вызванного чудовищно несправедливым приговором, мы, группа подводников, сели за коллективное письмо Сталину. Нам казалось, что мы обращаемся к высшей справедливости. Но должен признаться, на ходе наших мыслей не могли не отразиться прошлогодние события, да и вообще официально принятое в то время воззрение: если человек осужден, значит, о его невиновности не может быть и речи. Открыто оспаривать это значило подвергать известной опасности и себя — можно было заслужить упрек в опорочивании советского правосудия или, в лучшем случае, в примиренчестве и притуплении бдительности.

Одним словом, хотя мы и не считали Шуйского ни преступником, ни вообще в чем-либо виноватым, в письме к Сталину мы не отрицали его вины и просили лишь о помиловании и снисхождении. Письмо было передано кому-то из отпускников, с тем чтобы опустить его в Москве. Не знаю, дошло ли оно до адресата или застряло в канцелярских фильтрах. Во всяком случае, было кем-то рассмотрено. Первым симптомом явились вызовы к начальству: нас сердито пробирали за писание «всяких там писем» и вообще за то, что мы суем нос не в свое дело. А спустя некоторое время пришло помилование: и Константину Шуйскому и капитану траулера расстрел заменили десятилетним заключением. И виновник катастрофы и потерпевший снова были сравнены в наказании. Но и это не омрачало нашей радости: главное — жизнь Кости была сохранена.

Шуйский отбывал наказание в лагерях близ Мурманска. Его вскоре расконвоировали, и наши иногда встречали его в городе, куда он попадал по транспортным делам — это была его лагерная профессия. Костю не забывали на бригаде. И когда началась война, было написано ходатайство, чтобы Шуйского, как опытного военно-морского специалиста, временно освободили для участия в боевых действиях флота, дабы он мог кровью смыть содеянное. Ходатайство было удовлетворено. Так «из мест заключения» прибыл к нам на бригаду Константин Матвеевич Шуйский «с отбытием оставшегося срока наказания после войны».

Назначить Костю сразу командиром не решились — за два года лагерной жизни он порядком деквалифицировался. Да и свободной вакансии в тот момент не было. Однако ему нашли должность, почти равноценную той, что занимал он до суда — помощником командира на «катюшу».

Эта лодка — «К-3» — находилась на заводе и должна была по мере готовности выйти в Полярное, чтобы пополнить дивизион Магомеда Гаджиева. Командовал лодкой Кузьма Иванович Малофеев — мой давний приятель, однокашник по училищу и командирским классам. Бывалый подводник, он долго служил на Балтике, плавая на «щуке», участвовал там в войне с Финляндией. Но на Севере был новичком. Бывать в Полярном ему не приходилось. Поэтому, когда наконец «К-3» покинула завод и направилась к нам, меня послали встретить ее и принять на себя лоцманские функции.

На малом охотнике я вышел навстречу «катюше», взяв с собой Шуйского. В районе Териберки мы перешли на борт «К-3». Прямо на мостике я представил Малофееву и военкому Гранову нового помощника командира. И тут же Шуйский приступил к исполнению своих обязанностей.

Когда мы подходили к пирсу в Полярном, донельзя счастливый Шуйский уверенно и увлеченно распоряжался на мостике, словно старый, прослуживший не один год на этой лодке старпом.

Глядя на него, я думал: вот случай, когда тоже вполне уместно сказать: «Нашего полку прибыло». Действительно, наша дружная бригадная семья пополнилась умелым командиром и хорошим человеком.

 

* * *

 

После ноябрьских праздников и наш дивизион достиг полного состава. Вернулись из временного подчинения Беломорской флотилии «Щ-403» и «Щ-404». Как мы и предполагали, пребывание этих лодок в Белом море не ознаменовалось какими-либо результатами. А нам теперь будет куда легче. Не придется ломать голову: кого же посылать в море взамен лодок, ремонтирующихся после походов или получивших повреждения на стапелях во время воздушных налетов. Одним словом — теперь повоюем!

Прочитано 3477 раз
Другие материалы в этой категории: « Побеждает коллектив Автобиография торпеды »

Пользователь