Воскресенье, 24 сентября 2017

Над бездной

Опубликовано в Капитан 1 ранга Шигин Владимир Виленович Суббота, 05 февраля 2011 20:52
Оцените материал
(12 голосов)
За нашей подлодкой невидимый след.

Не будет ни криков, ни шума.

Возможно, вернемся, а может быть, нет…

Но лучше об этом не думать!

Борис Орлов

Время неумолимо, и многие события, казавшиеся когда-то самыми значимыми и важными, сегодня забыты. И все же мы вновь обращаемся к дням минувшим, чтобы там найти ответы на вопросы дня сегодняшнего, вспомнить о людях, которых давно уже нет с нами.

…В те осенние дни 1962 года мир был на пороге катастрофы... От ядерного безумия человечество удержал тогда лишь один шаг. Среди тех, кто помог остановить надвигающийся апокалипсис, были и экипажи четырех подводных лодок Северного флота — герои этой книги.

В ПРЕДВЕРИИ КРИЗИСА

Летом 1962 года Северный флот готовился к встрече Никиты Сергеевича Хрущева. Глава Советского государства засобирался на продуваемые ветрами берега Ледовитого океана не случайно. Именно здесь в фиордах древнего Мурмана обретал мощь морской ядерный щит державы, щит, которому предстояло отныне надежно охранять государство от всех превратностей большой политики. Уже перед самым отъездом на Ленинградский вокзал Хрущев позвонил министру иностранных дел Громыко.

— Андрей Андреевич, что предлагаете делать по кубинскому вопросу?

— Думаю, что пора опубликовать заявление о нашей готовности оказать помощь Кубе, — ответил Громыко.

— Правильно, — одобрил предложение главы МИДа Хрущев. — Обязательно дайте отдельным параграфом, что руководство СССР не останется безразличным и к акту агрессии на Кубу!

В Мурманске на перроне поезд встречало руководство флота. Командующего Северным флотом адмирала Касатонова Хрущев принял прямо в своем вагоне. Попытку адмирала сделать официальное сообщение о силах флота и его базировании Хрущев пресек:

— Полный доклад, Владимир Афанасьевич, сделаете министру обороны. Мне же лучше расскажите, как осваиваете атомные подводные лодки. Присаживайтесь рядом.

Слушая Касатонова, он попутно задавал вопросы, а получив на них ответы, удовлетворенно кивал головой. Рассказав о первых успехах атомного флота, командующий остановился и на трудностях.

— Что ж, — резюмировал услышанное Хрущев, — главное, что атомные лодки уже начали плавать. Теперь нам только надо построить их достаточное количество!

Принесли чай... Обстановка стала совсем непринужденной, а Хрущев все расспрашивал и расспрашивал командующего о флоте, о людях, о кораблях.

На следующий день глава государства отправился осматривать новейшие боевые корабли, стоявшие у причалов Североморска. Однако особенно интересовали Хрущева все же атомоходы. Когда же на выходе в море ему продемонстрировали стрельбу баллистической ракетой из подводного положения, восторгу Никиты Сергеевича не было предела.

— Мы теперь с Америкой на “ты”! Знай наших! — говорил он радостно стоявшим рядом адмиралам Горшкову и Касатонову.

Узнав же от командующего флотом, что на базу только что прибыла, покорив Северный полюс, атомная подводная лодка “Ленинский комсомол”, он решил лично вручить награды экипажу. 21 июля в гарнизоне Гремиха Хрущев пристегнул к парадным тужуркам руководителей похода Золотые Звезды Героев. На обратном пути в Североморск глава государства, оставив свою многочисленную свиту, уединился с адмиралом Касатоновым на баке крейсера. Командующий, показывая на бухты Кольского залива, рассказывал о перспективах строительства флота.

— Хорошо! Хорошо! — кивал головой Хрущев. — И мы тоже не сидим сложа руки. Прежде всего ожидаем в этом году хороший урожай. Хорошо летаем и в космос! Крепнет лагерь социализма. Порядок и в Латинской Америке. Куба окончательно порвала с капитализмом.

Взгляд главы государства скользил по чахло-зеленым прибрежным сопкам. Думая о чем-то своем, он внезапно повернулся к Касатонову.

— А как обстоят у вас, Владимир Афанасьевич, дела с кормами?

Внезапный вопрос командующего врасплох, впрочем, не застал.

— Сейчас организуем опытный военный совхоз, сено на зиму уже заготовили, а вообще, конечно, заготавливать корма здесь, на Севере, тяжело! — ответил он.

Хрущев помрачнел.

— Пытайтесь все же искать резервы. Чем больше станете заготавливать здесь, тем легче нам будет снабжать вас с Большой земли!

Едва ступив на землю, глава государства засобирался в Москву. Дела не ждали, а новости из Кремля поступали тревожные...

“Холодная война” была в самом разгаре. Мир был хрупок, и люди с боязнью вслушивались в сводки последних известий. В Берлине возводили знаменитую стену, деля город на Западный и Восточный. Вокруг СССР как грибы после дождя появлялись американские базы. С берегов Потомака кричали во всеуслышание: “Лучше быть мертвым, чем красным!” А президент Джон Кеннеди, позволивший где-то по неосторожности обронить, что не желает быть не только красным, но и мертвым, обвинялся едва ли не в измене национальным интересам. Но главные события тех дней разворачивались вокруг небольшого острова, затерянного среди Карибского моря. Приход к власти на Кубе Фиделя Кастро вызвал в США настоящую оторопь. Еще бы! Кастро во всеуслышание объявил, что намерен отныне не только дружить с Москвой, но и строить у себя на острове социализм! Можно ли было стерпеть столь дерзкое инакомыслие в какой-то сотне миль от своих берегов!

Уже с ноября шестьдесят первого года Пентагон разработал антикастровский проект “Мангуста”, согласно которому предполагалось свергнуть кубинских коммунистов с помощью диверсантов. Одновременно Кубу изгнали из Организации американских государств. В ход было пущено все: пропаганда и запугивание, экономические санкции и подготовка десантной операции.

Не сидели сложа руки и на Кубе. Еще с шестидесятого года на остров из Советского Союза стали доставлять знаменитые “тридцатьчетверки” и самоходки, орудия и минометы, автоматы и боеприпасы. Затем настала очередь МиГов и Илов. Партизанское воинство Кастро на глазах обретало черты современной мобильной армии. В Пентагоне занервничали... и допустили промашку. Да какую! В апреле 1961 года на пляжи Плайя-Херон была выброшена бригада вооруженных до зубов эмигрантов. Захватив плацдарм, десантники должны были удержать его в течение восьмидесяти часов. За это время спешно образованное “новое кубинское правительство” должно было попросить военной помощи у США, а затем в дело должны были вступить американские морские пехотинцы. Сорвалось! Мятежников сбросили в океан за семьдесят два часа...

Отныне Пентагон мог рассчитывать лишь на собственные силы. Теперь к вторжению начали готовиться основательно по всем правилам военной науки. В апреле шестьдесят второго провели учение “Лантфибекс” с высадкой морской пехоты на Пуэрто-Рико, в мае маневры “Квик-Кик” с восьмьюдесятью кораблями и семьюдесятью тысячами солдат. И снова американцы проглядели главное — чем больше они давили на Кубу, тем больше Кастро искал дружбы с Москвой, а та отвечала ему полной взаимностью.

Первым известил Кремль о возможном сближении наш тогдашний посол в Гаване Кудрявцев. Сразу же на остров был отправлен личный “разведчик” Хрущева — его дочь Хрущева-Аджубей. Она имела несколько доверительных бесед с женой Рауля Кастро знаменитой Вильмой Эспин. Рассказ дочери еще больше убедил главу Советского государства в необходимости решительных мер для защиты Кубы. Активно включились в кубинскую проблему КГБ и ГРУ. Когда же в апреле шестьдесят второго в Крым к отдыхавшему Хрущеву срочно прилетел министр обороны Малиновский и сообщил, что американцы начали размещать свои ракеты в Турции, Никита Сергеевич был взбешен.

— Они дорого заплатят за эту наглость, — без обиняков заявил он маршалу. — У нас есть чем им достойно ответить!

В тот же день в Москву из Гаваны был в срочном порядке вызван вхожий в высшие круги кубинского руководства советник посольства Алексеев.

Первоначально единства во взглядах не было. И если министр обороны Малиновский был полностью за размещение ракет на Кубе, то Громыко относился к этой идее достаточно скептически, боясь международных осложнений. И все же окончательное решение о “кубинских” ракетах было принято. Случилось это 20 мая 1962 года. Именно эту дату и принято историками считать отправной точкой советско-американского столкновения на Карибах. Тогда же в Гавану вылетела и специальная делегация во главе с Рашидовым.

А Генеральный штаб уже приступил к разработке плана переброски на далекий остров оружия и техники, создания группы советских войск на Кубе (сокращенно ГСВК). Сама операция получила кодовое название “Анадырь”. С названием недолго думали. Начальник Генштаба Захаров, вспомнив сталинский план пятидесятых годов по созданию на Чукотке миллионной армии для нападения на Аляску в случае конфликта с Америкой, называвшийся “Анадырь”, не мудрствуя лукаво, перенес название с чукотских карт на кубинские.

Тем временем на гаванском аэродроме уже приземлился правительственный Ту-104. Советскую делегацию встречали радушно. На первой же встрече с Кастро Рашидов без обиняков рассказал кубинскому лидеру о привезенных предложениях. Фидель, помолчав, ответил:

— Сказанное вами чрезвычайно интересно. Разумеется, такая мера сразу укоротит американцам руки. Кроме этого, думаю, что ваши ракеты помогут сбросить ярмо Вашингтона и другим латиноамериканским странам. Однако для окончательного ответа я должен посоветоваться со своими товарищами.

На следующий день советскую делегацию принимало уже все руководство Кубы: братья Кастро, Че Гевара, Освальдо Дортикос и Рамиро Вальдес. После недолгой беседы кубинцы согласились разрешение на размещение ракет. Чтобы не терять времени, в Москву для согласования конкретных действий вылетел Рауль Кастро. В обстановке строжайшей секретности, он встретился с Хрущевым, Малиновским и главкомом Ракетных войск Бирюзовым. Разногласий во взглядах не было. Перед самым отлетом состоялась еще одна встреча, но уже в более расширенном составе. На ней помимо Хрущева, Малиновского, Захарова, Епишева и Бирюзова присутствовали главком ВВС Руденко и главком ВМФ Горшков. Когда решили принципиальные вопросы, перешли к частным.

— Мы считаем главной трудностью маскировку столь крупной операции, как переброска войск и техники через океан, — заявил Рауль Кастро.

— Это не проблема, — возразил Хрущев.

— Кроме того, — продолжал кубинец Кубы, — мы думаем, что необходимо опубликовать текст нашего соглашения для придания предстоящим мероприятиям законного характера. Из текста, кроме того, должно следовать, что окончательное решение о размещении ракет принято вами. Ведь у СССР огромнейший опыт и авторитет в международных делах!

— Все верно, — согласился Хрущев, — хотя ваши опасения совершенно напрасны. В случае раскрытия операции мы попросту вышлем в океан весь Балтийский флот!

Горшков, для которого последняя фраза была полнейшим откровением, лишь удивленно поднял брови. Так Военно-Морской Флот впервые был упомянут в связи с предстоящей операцией. И хотя главкому ВМФ была очевидна нелепица хрущевской фразы, ему, опытному моряку и тонкому политику, стало понятным, что в затеваемом противостоянии флоту отведена далеко не последняя роль.

ОПЕРАЦИЯ «АНАДЫРЬ»

Разработка операции “Анадырь” в Генеральном штабе шла меж тем полным ходом, и к середине мая план в общих чертах был уже готов. Согласно ему к переброске на Кубу предполагались ракетная дивизия, две дивизии ПВО, четыре мотострелковых полка, части ВВС, соединение кораблей (какое, намечалось определить несколько позднее) и части береговой обороны, всего более шестидесяти тысяч человек.

18 мая в Генеральном штабе состоялось большое заседание по теме “Анадырь”. От Военно-Морского Флота на него был приглашен начальник ГШ ВМФ адмирал Зозуля, но из-за болезни вместо него там присутствовал адмирал Сергеев.

В общих чертах структура ГСВК была такова: во главе всех войск стоял главком генерал армии Иса Плиев и начальник штаба генерал-лейтенант Акиндидов. Непосредственно на Главкома замыкались и восемь заместителей по видам вооруженных сил. Заместителем главкома по ВМФ был назначен вице-адмирал Абашвили, прошедший войну на балтийских эсминцах и участвовавший в наиболее крупном морском бою в Ирбенах.

Ракетные войска ГСВК состояли из дивизии в сорок пусковых установок новейших по тому времени ядерных ракет Р-12 и Р-14. Войска ПВО: из 24 ракетных дивизионов, двух артиллерийских батарей и сорока истребителей МиГ-21. В состав ВВС входили: два полка крылатых фронтовых ракет, полк самолетов-ракетоносцев и вертолетный полк. Сухопутные войска состояли из четырех отдельных мотострелковых полков и тыла, включавшего и госпиталь на шестьсот коек.

Достаточно внушительно выглядела и предлагаемая к размещению на Кубе военно-морская группировка. На острове планировалось создать эскадру надводных кораблей в составе двух артиллерийских крейсеров 68-го проекта, двух ракетных эсминцев и двух эскадренных миноносцев. Кроме того, намечалось создание и эскадры подводных лодок, состоящей из дивизии ракетных дизельных подводных лодок (18-я дивизия подводных лодок) — семь единиц и бригады торпедных подводных лодок (211-я бригада) — четыре подлодки. Кроме того, в состав эскадры должны были войти и две плавбазы. Помимо присутствия крупных надводных кораблей и подводных лодок, планировалось сформировать и отдельную бригаду ракетных катеров типа “Комар” из двенадцати единиц.

Кроме того, в состав группировки ВМФ должны были также войти и береговые части: ракетный полк береговых установок “Сопка”, полк торпедоносцев-бомбардировщиков Ил-28 (33 самолета) и отряд судов обеспечения (два танкера, два сухогруза и одна плавмастерская).

Впервые после знаменитых средиземноморских кампаний XVIII—XIX веков создавалось столь мощное военно-морское объединение, которому предстояло выполнять боевую задачу вдали от метрополии, базируясь на иностранные порты.

Разумеется, на первом этапе наибольшую проблему приобретал вопрос переброски столь огромного количества войск и техники через океан. Воздушные перевозки отпали сразу, ведь первый прямой полет в Гавану был осуществлен только в июле 1962 года. Поэтому все взоры обратились к морскому транспорту. Но и здесь возникали трудности, ведь судам предстояло пройти около одиннадцати тысяч миль. К тому же было совершенно неизвестно, что могут предпринять американцы против растянувшихся по всему океану караванов. Не исключались провокации и их европейских союзников. Наиболее опасными участками кубинского маршрута представлялись датские и средиземноморские проливы, где преградить путь советским транспортам было проще простого.

Возникла и еще одна проблема — Советский ВМФ не имел в своем составе войсковых транспортов, чтобы быстро перевезти армейские части. Поэтому предстояло в кратчайший срок приспособить к переброске войск и боевой техники без малого восемьдесят пять гражданских судов. Их предстояло собрать, укомплектовать опытными экипажами и дооборудовать всем необходимым. Задача не из простых. Кроме этого, на суда ставилось и зенитное вооружение. Портами отправки определили следующие военно-морские базы: Балтийск, Лиепае, Николаев, Севастополь и Североморск. Гражданские порты для этой цели не подходили — они не обеспечивали скрытности.

13 июня 1962 года в Главный штаб ВМФ прибыла директива Генерального штаба № 79604 с указанием начать разработку морской части темы “Анадырь”. Одновременно генерал армии Захаров распорядился выплатить всем участникам предстоящего похода на Кубу денежное содержание на три месяца вперед. Тем, кому предстояло идти на Кубу на борту гражданских судов, выдавалась гражданская одежда — отныне они становились агрономами и строителями, геологами и механизаторами. Для маскировки порта назначения было дано указание грузить валенки и полушубки, варежки и шапки-ушанки, причем все в количествах немыслимых. Глядя на эти горы зимней одежды, бдительные шпионы должны были делать вывод, что русские собираются оккупировать то ли Гренландию, то ли Антарктиду.

Секретность была жесточайшая во всем. Легендировался каждый шаг. Распоряжения по теме “Анадырь” передавались только устно и шифром.

Для перевозки техники были заказаны специальные контейнеры, изготовление которых курировал лично предсовмина Косыгин. Контейнеры эти изнутри обивали железом, на случай, если американцам удастся проверять их содержимое рентгеновскими или инфракрасными лучами. К июлю все приготовления были закончены. Теперь ждали лишь сигнала к началу операции.

7 июля 1962 года в Кремле прошло секретное совещание, окончательно определявшее сроки “Кубинского похода”. Круг лиц был крайне ограничен. От ВМФ присутствовал главком Горшков. Выслушав доклады ответственных о готовности, Хрущев тут же распорядился:

— Операцию начинаем немедленно!

В ночь с 7 на 8 июля от причалов отошли первые груженные войсками и техникой транспорты. “Анадырь” обрел жизнь! А спустя четыре дня в Гавану самолетом прибыла первая рекогносцировочная группа советских офицеров во главе с “товарищем Павловым”. Так отныне во всех радиограммах и переговорах должен был именоваться генерал армии Плиев. В состав группы вошли и офицеры ГШ ВМФ, которым предстояло определить места базирования кораблей и начать подготовку к их приему.

Плиев со штабом убыли из Москвы в Гавану тремя транспортными самолетами «Ту-114». Старшие офицеры переоделись в гражданскую одежду и были замаскированы под инженеров, специалистов по сельскому хозяйству или техников по ирригации и осушению, следующих на Кубу в рамках обширной программы гуманитарной помощи.

В середине июля снялся со швартовых и вышел из Мурманска в порт Кабаньяс сухогруз «Мария Ульянова», намереваясь прибыть туда 26-го июля. Он был первым судном из общего числа 385 транспортных грузовых судов, которым предстояло покинуть порты, разбросанные по всему Советскому Союзу, и направиться с военными грузами на Кубу. Операция «Анадырь» началась.

Как и предполагали в Генштабе, первые группы транспортов прошли незамеченными. Американцы просто не придали им значения. К началу сентября Военно-Морской Флот имел уже на Кубе полные запасы боеприпасов: снарядов, авиа- и глубинных бомб. Начали прибывать и ракетные катера, доставляемые сухогрузами.

Первый тревожный сигнал прозвучал 18 сентября, когда в Средиземном море у берегов Туниса американский фрегат запросил один из наших транспортов о характере груза. Ему ответили лаконично: “Сельскохозяйственные машины”. Удовлетворившись ответом, американец отвернул в сторону. Вот как описывает свой переход через Атлантику полковник в отставке А. Коваленко, командовавший в то время полком ядерных ракет средней дальности: “Мы вышли из советского порта с приказом следовать к Гибралтару и там вскрыть ящик с соответствующими указаниями. В случае падения в воду или получения помощи судна под иностранным флагом мы должны были говорить, что работаем в “Автоэкспорте” и перевозим автомашины в Гавану.

В то же время был получен приказ воспрепятствовать и отразить любое пиратское нападение или попытку абордажа, для чего у нас имелась батарея 37-миллиметровых пушек и 12 крупнокалиберных пулеметов, спрятанных в ящиках для автомобилей, а также личное оружие. С момента выхода начались соответствующие тренировки для успешного выполнения поставленной задачи. По достижении Гибралтара ознакомились с указаниями, в которых уточнялось, что надо взять курс на Азорские острова и там вскрыть пакет с определенным наименованием.

Когда прибыли в указанный пункт и открыли конверт, смогли прочесть: направляться в порт Мариель (Куба).

После Азорских островов против нас постоянно велась воздушная разведка, и отмечалось частое появление перископов, хотя нельзя было определить, американских или советских подводных лодок. С тем чтобы личный состав полка максимально был похож на членов экипажа, было приказано находиться на верхней палубе по 25—30 человек, которые сменялись через определенные промежутки времени, так как всего в полку было 1200 человек. Весь личный состав следовал во внутренних помещениях и, вследствие высокой температуры, там требовалось использовать шланги для освежения людей водой”.

Из воспоминаний бывшего работника контрразведки ВМФ контр-адмирала А. Тихонова, принимавшего непосредственное участие в переброске войск на Кубу: “Название операции “Анадырь” наводило на мысль о Севере. Для подтверждения этой легенды на некоторых судах команде выдавались лыжи, печки, полушубки. Никто не знал, куда идут суда. Капитанам и начальникам эшелонов выдавалось три пакета — № 1, 2, 3. На первом пакете была надпись “Вскрыть после оставления территориальных вод СССР”, на двух других никаких надписей не было. В пакете № 1 говорилось, что пакет № 2 вскрыть после прохода Босфора и Дарданелл. В пакете № 2 предписывалось вскрыть пакет № 3 после прохода Гибралтара. В пакете № 3 содержался приказ: “Следовать на Кубу”. Оружие поступало под видом народнохозяйственных грузов, так как на Кубе в это время велись поиски нефти, железа, никеля, фосфатов нашими специалистами.

В тех случаях, когда невозможно было скрыть вооружение из-за размеров и конфигурации, скажем, ракеты Р-12, самолеты, вертолеты, по договоренности с кубинской стороной, наши военнослужащие переодевались в кубинскую военную форму. А в газетах сообщалось, что в данном районе проходят учения”.

К первому сентября советский ВМФ уже переправил в Мариэль полный дополнительный комплект запасных частей, боеприпасов и ракет. После этого суда начали доставку малых ракетных патрульных катеров, предназначенных для обороны побережья. Катера должны были послужить защитой от амфибийных сил и должны были быть срочно доставлены на место, чтобы сорвать американское вторжение, а поэтому их следовало доставить в первую очередь.

В начале сентября пришло время грузиться на суда для убытия на Кубу и для трех полков баллистических ракет средней дальности. Баллистические ракеты было решено грузить в Севастополе. В закрытом Севастополе легче обеспечивалось сохранение тайны. По прибытию в Севастополь три полка ракетных войск стали лагерем и спокойно загрузились на грузовые суда с большими крышками на трюмах. Первая партия ракет средней дальности была погружена на борт  сухогруза «Полтава» в отдаленной от города Казачьей бухте.

Несколько тысяч солдат и офицеров ракетчиков разместились там же в трюмах. Там им предстояло провести более трех недель, страдая качки и жары и жары. Только ночью, небольшими группами, и разрешалось подниматься наверх. Американские разведывательные самолеты совершали облеты судов, но, так и не смогли определить характер груза. Та фаза операции, на которой производились переброски была колоссальной по объему и на первых порах не привлекала ненужного внимания.

С течением времени, однако, американцы, заподозрив неладное,  увеличили количество полетов самолетов-разведчиков и стали с большим вниманием следить за нашими торговыми судами, следующими в Карибское море. В начале сентября советские суда «Индигирка» и «Александровск» покинули порт Североморск и, совершив 18-дневный переход, прибыли в порт Мариэль с грузом ядерных боеголовок, складированных прямо на верхней палубе. «Индигирка» доставила восемьдесят боеголовок для крылатых ракет, стоявших на вооружении ракетных катеров, шесть ядерных боеголовок для морских бомбардировщиков «Ил-28», и дюжину ядерных боеголовок для ракет «Луна», имевших малый радиус действия и предназначенных для защиты Кубы. «Александровск» был загружен двадцатью четырьмя боеголовками для ракет «Р-14», имевших  дальность полета более трех тысяч километров. Боеголовки оставались в трюмах корабля, стоявшего в порту Ла Исабелла. в ожидании прибытия самих ракет. Переход этих двух судов прошел нормально и, хотя они и были обнаружены и сфотографированы американскими разведывательными самолетами, не вызвал особой тревоги. В 1962году еще не было возможности обнаруживать ядерное оружие с помощью детекторов гамма- и нейтронного излучения. Указания капитанам «Индигирки» и «Александровска» по поводу их самообороны гласили: «Относительно самообороны судов «Индигирка» и «Александровск» во время плавания по доставке специального груза от пиратских кораблей и самолетов, то они вооружены двумя 37-мм зенитными автоматическими пушками с боекомплектом 1200 снарядов на каждую пушку. Открывать огонь только в случае попытки захвата или потопления  вашего судна, с одновременным докладом о такой попытке в Москву».

К середине сентября ядерные боеголовки для ракет средней дальности «Р-12» «Сопка» (дальность полета две тысячи километров) и средних бомбардировщиков «Ил-28» уже были на Кубе.  Средний бомбардировщик «Ил-28» имел боевой радиус около тысячи километров и был дооборудован на Кубе в носителя ядерного оружия, способного взять шесть атомных бомб мощностью 8-12 килотонн каждая. Транспорта выгрузили первые шесть средних бомбардировщиков из транспортной упаковки на базу кубинских ВВС в Сан Хулиан. «Ил-28» были самолетами морской авиации и могли брать на борт, кроме всего прочего, еще  глубинные бомбы, в том числе и атомные.

Ядерные боеголовки для этих ракет хранились в Санта Круз дель Норте. К началу третьей недели сентября на Кубу было отправлено 129 судов, из которых 94 уже прибыли в свои порты назначения, а 35 все еще находились на переходе. Погрузка в советских портах оставшихся грузов должна была завершиться до 20-го октября, а прибытие последних судов на Кубу было намечено до 5-го ноября, т.е. до выборов в конгресс США.

Первый серьезный тревожный звонок прозвучал 18-го сентября, когда фрегат ВМС США, находившийся в Средиземном море у берегов Туниса, запросил советское торговое судно о характере его груза.

- Сельскохозяйственные машины! - ответил ответил капитан.

Однако его палубный груз состоял из трех крупных упаковок неправильной формы, в которых находились разобранные части фюзеляжей трех средних бомбардировщиков «Ил-28». Американцы заподозрили неладное и доложили по команде, что палубный груз напоминает замаскированные самолеты. Советским торговым судам было приказано, в случае запроса о характере груза, говорить, что это изделия автомобильного экспорта или сельскохозяйственные машины, следующие в Гавану. Первоначально капитаны судов, выходя в море, не знали своего конечного пункта прибытия, им предписывалось общее направление движения на Азорские острова, и там, в определенной точке, им надлежало вскрыть запечатанные конверты, в которых содержались указания о дальнейшем маршруте вплоть до пунктов прибытия на Кубе. Таким образом, не достигнув Азорских островов в центре Атлантики, не было возможности ненароком узнать свой конечный пункт. На судах, которые перевозили на Кубу личный состав четырех мотострелковых полков, запрещалось одновременно выпускать на верхнюю палубу более 25-30 человек, остальные должны были оставаться внизу, в условиях крайне повышенной температуры и влажности, которые становились непереносимыми в Саргассовом и Карибском морях. После первой ходки туда и обратно и находясь под загрузкой для последующего выхода в море, большинство капитанов уже прекрасно знало, что они будут совершать  рейсы только в кубинские порты.

Тем временем военные суда и самолеты-разведчики США начали проявлять интерес к проводимым масштабным морским перевозкам и предпринимать более энергичные усилия по идентификации груза советских судов. В тех случаях, когда размеры и конфигурация груза - такого, как самолеты, вертолеты, грузовые автомобили и БТРы - вынуждали перевозить эту технику на палубе, то оборудование накрывалось, а самолеты разбирались, упаковывались в контейнеры и также накрывались. Однако полностью скрыть все грузы было невозможно, и вскоре разведывательные корабли и самолеты США определили, что началась масштабная переброска военных грузов морским путем. Военнослужащие на борту судов были в гражданской одежде. На Кубе разрешалось носить кубинскую военную форму, однако большинство из них оставались в штатском    Связь между Министерством обороны и судами, привлеченными к морским перевозкам, обеспечивалась через курьеров, радио и телефон для передачи сообщений не применялись.

19 сентября ГК ВМФ адмирал флота С.Г. Горшков доложил в Министерстве Обороны о НАТОвских учений «Фоллекс-62», район проведения которого охватывал всю Европу, Средиземное море и северную Атлантику. Горшков сделал вывод, что учения являются частью текущих маневров, в ходе которых силы НАТО отрабатывают переход к полномасштабной ядерной войне.

Штаб ВМФ с опаской наблюдал за усилением активности ВМС США в Атлантике. Помимо этого ученья, началось одновременно и крупномасштабное совместное амфибийно-десантное учение флота и морской пехоты США. Учение носило наименование «Операция «Ортсак», т.е. Кастро, если прочесть справа налево. Десантирование отрабатывалось на острове Вьекес вблизи Пуэрто-Рико. Но было совершенно очевидно, что это явная отработка вторжения на Кубу.

19 сентября 1962 года, в связи с усилением разведывательной активности со стороны Соединенных Штатов и втайне опасаясь, что секрет грузов будет раскрыт, Премьер Хрущев обязал советский Генеральный штаб послать всем советским торговым судам телеграмму со следующими инструкциями: «Советские суда являются частью Советского Союза и любое открытое нападение на них со стороны иностранных кораблей или самолетов представляет собой акт агрессии против СССР. В случае обстрела иностранными самолетами или кораблями, капитан имеет право открыть огонь. Капитан судна, подвергшегося нападению, обязан принять все необходимые меры по поддержанию порядка. При докладе об атаке со стороны противника сообщение об атаке подлежит кодированию».

Маршал Малиновский настоял на том, чтобы «Операция «Кама» продолжалась по плану, без привлеченная крейсеров и эсминцев, и что нам достаточно иметь в районе Кубы, в качестве сдерживающего фактора, несколько подводных лодок с ядерными торпедами на борту.

Чрезвычайные меры скрытности способствовали успеху этапу переброски операции «Анадырь», но когда суда разгрузились, а личный состав и техника перебазировались на пусковые позиции, прятать их стало все труднее и труднее. Из-за частых полетов американских самолетов-разведчиков советские военнослужащие на Кубе передвигались к своим казармам только в ночное время и были прозваны кубинцами «ночные ползуны».

В связи с усилением американской разведки торговых судов, участвующих е «Операции «Анадырь», всем судам советского Морфлота 27-го сентября была передана следующая телеграмма: «В том случае, когда невозможно защититься от вооруженной атаки вашего судна со стороны иностранных военнослужащих, силой проникающих на него, старший перевозимого судном воинского подразделения должен уничтожить все имеющиеся на борту документы, содержащие военные или государственные секреты. При угрозе захвата наших судов иностранными судами капитан и старший перевозимого воинского подразделения противодействуют атаке и проникновению на судно и, в случае необходимости, топят его, используя все средства для спасения экипажа - в соответствии с указаниями Морфлота».

Однако время шло, и все нарастающий поток транспортов на Кубу не мог ускользнуть от внимания Пентагона. Американцы энергично принялись выяснять характер перевозимого груза. Начались облеты судов самолетами. Чтобы лучше разглядеть, что же находится па палубах советских транспортов, американцы летали на столь малой высоте, что едва не задевали верхушки мачт.

Лихачество не осталось безнаказанным. В конце сентября США понесли свою первую потерю в надвигающемся кризисе. Облетая теплоход “Ленинский комсомол”, не справился с управлением и врезался в волны американский патрульный самолет. Тем временем благополучно завершили свой переход из Североморска на Кубу транспорты “Индигирка” и “Александровск”, за передвижением которых следили особо. В трюмах “Индигирки” и “Александровска”, ведь там перевозились ядерные боеголовки.

А Кеннеди продолжал стягивать кольцо своих сил вокруг острова. Вооруженные силы США получили приказ об открытии ответного огня по кубинским кораблям и самолетам на поражение в случае, “если они будут обстреливать транспортные средства США в нейтральных водах и воздушном пространстве”.

На кубинской военно-воздушной базе Сан-Хулиан в это время уже в спешном порядке выгрузили из контейнеров и собрали шесть первых машин Ил-28 морской авиации. Помимо обычных бомб и торпед, каждый Ил мог брать к себе на борт и атомную бомбу мощностью в двенадцать килотонн. Таких бомб в боезапасе полка было шесть. А ведь каждый удачно нанесенный ядерный удар означал неминуемый конец любого, даже самого мощного американского авианосного соединения. Остатки растерзанных атомными взрывами эскадр должны были добивать ракетные катера, также уже доставленные на остров. Два дивизиона их базировались на порт Мариель, а один на Банес. Успешно был перевезен на Кубу и полк ракет “Сопка”. Ракетные дивизионы быстро заняли позиции на острове Пи-нос, в Санта-Крус-дель-Норте, Сьенфуэгосе и Банесе, надежно прикрыв все десантоопасные направления. К “Сопкам” тоже доставили ядерный боезапас, не оставив тем самым американским морским пехотинцам ни одного шанса на успех.

Активизация американской авиации, начавшей облет почти каждого идущего к Кубе судна, вызвала озабоченность руководства Министерства обороны СССР и правительства. 25 сентября на заседании Совета Обороны было решено во избежание обострения ситуации в Атлантике отменить поход на остров формирующейся эскадры надводных кораблей и отряда вспомогательных судов из состава Северного, Балтийского и Черноморского флотов.

Нам сегодня неизвестно, что думали по этому поводу тогдашние руководители ВМФ. Однако можно предположить, что решение о расформировании эскадры не вызвало у них особого энтузиазма. Ведь военно-морская группировка сразу же лишалась своей основы, а впереди было возможное противостояние всему американскому флоту. Но Хрущев с Малиновским все же подтвердили Горшкову, что, несмотря на отмену похода надводных кораблей, перебазирование на Кубу подводных лодок остается в силе.

— Вам, Сергей Георгиевич, — обратился к главкому ВМФ Малиновский, — необходимо провести операцию скрытно и стремительно. Лодки с ядерным боезапасом — это прекрасный фактор устрашения, который должен отбить у американцев всякую охоту подойти к острову.

— Подготовка к походу уже началась. Все идет по плану. Подводники свою задачу выполнят, — ответил Горшков.

БРИГАДА СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ

Буквально через несколько дней после принятия решения о проведении операции “Анадырь” на Северном флоте приступили к формированию нового соединения — бригады подводных лодок, которым предстояло базироваться на Кубу. Создаваемая бригада получила тактический номер “69” и в ее состав были отобраны четыре новейшие торпедные дизельные подводные лодки 641-го проекта из состава 4-й эскадры подводных лодок Северного флота, базирующиеся на Полярный: Б-4, Б-36, Б-59 и Б-130. Все четыре лодки 1959—1960 годов постройки, укомплектованы подготовленными экипажами и опытными командирами. И офицеры, и матросы уже неоднократно участвовали в дальних походах и несении боевых служб. К примеру, командир Б-36 капитан 2-го ранга Дубивко более девяти лет командовал лодками различных проектов, водил свои корабли и в дальние походы. Сама Б-36 вошла в строй только в 1960 году. Успела совершить переход на Север вокруг Скандинавии, принять участие в учениях в Баренцевом, Норвежском и Гренландском морях. Операция по переброске подводных лодок на далекий карибский остров получила наименование “Кама”. Все, относящееся к “Каме”, секретилось строжайше, но, как это чаще всего бывает, чем больше напускали вокруг тумана, тем больше рождалось всевозможных слухов.

По существу, подготовка к походу началась гораздо раньше, еще в начале 1962 года. К апрелю все четыре подводные лодки прошли предпоходовый ремонт и докование на ремонтном заводе поселка Роста. Тогда же был сформирован и штаб бригады, который возглавил капитан 2-го ранга В. Архипов. Командиры лодок, не теряя времени даром, изучали известные им тактические приемы противолодочных сил ВМС США.

До сентября подводные лодки стояли в Полярном, а затем по приказу командующего флотом перешли в бухту Сайда, где и начали окончательную погрузку боезапаса, топлива и продовольствия. Причина перебазирования в отдаленную бухту была проста — по Полярному поползли слухи, что лодки направляют в опасный поход куда-то к берегам Америки. Заволновались жены. Пришлось решить вопрос разом: лодки ушли, и разговоры сами собой прекратились.

О конечном пункте похода не знал никто. Флагманскому штурману бригады капитану 3-го ранга Любичеву было велено получать карты... всего Мирового океана. Заваливая свои рубки бесчисленными грудами зеекарт, штурмана мрачно шутили:

— Мы теперь как “Наутилус” Немо, можем плавать везде и всюду.

В самом Полярном под началом начальника береговой базы бригады полковника Сергеева грузили запчасти и бригадную документацию на арендованные у Министерства морского флота транспорты. На тех же транспортах должен был совершить переход на Кубу и сам личный состав береговой базы.

Подготовку лодок к походу курировал лично командующий флотом адмирал Касатонов и член военного совета контр-адмирал Сизов. Особое внимание уделялось исправности механизмов, укомплектованности лодок офицерами и личным составом, соответствию нормам запасов продовольствия и ЗИПа. Командующий лично занимался с командирами кораблей и вопросами тактической подготовки. Но и сам Касатонов многого не знал. Москва в лице главкома Горшкова, оставив на командование Северным флотом все технические проблемы, вопросы планирования и организации похода взяла насебя. Попытки Касатонова принять участие в составлении походных документов были немедленно отвергнуты. Аргументировалось все просто: “В интересах сохранения секретности”. В результате ни командующий флотом, ни его штаб не знали даже, какая конкретная боевая задача ставится уходящим подводным лодкам. В чем тут было дело, неясно и до сегодняшнего дня. В личных ли амбициях главкома, пытавшегося таким образом не допустить к руководству “историческим” походом своего однокашника по училищу, в особых ли указаниях на этот счет со стороны Министерства обороны?

А буквально перед выходом в море в 69-й бригаде произошло ЧП, да какое. Выходить в поход отказался не кто иной, как сам командир бригады контр-адмирал Евсеев. Сославшись на больные ноги, комбриг срочно лег в госпиталь. Единственное, что успел сделать Евсеев за время своего командования сформированной бригадой, так это провести с командирами лодок контрольное занятие по правилам плавания в Кольском заливе. Узнав о поступке Евсеева, Горшков пришел в ярость. Встал вопрос о привлечении струсившего контр-адмирала к суду военного трибунала. Забегая вперед, скажем, что до суда дело не дошло, так как выметать сор из избы не хотелось никому, да, видимо, в конце концов просто сжалились над бывшим комбригом. Евсеев был попросту комиссован и отправлен в отставку.

А ситуация складывалась чрезвычайная. Главнокомандующий связался по телефону с адмиралом Касатоновым:

— Владимир Афанасьевич, необходимо срочно подыскать замену Евсееву, время не ждет. Нужен опытный и авторитетный руководитель.

— Такая кандидатура у меня есть, — ответил все уже давно решивший Касатонов. — Предлагаю назначить командира 211-й бригады капитана 1-го ранга Агафонова. Опытнейший подводник.

— Справится ли? — в голосе Горшкова чувствовалось сомнение.

Главком еще не принял решения и ждал от командующего Северным флотом последнего слова.

— Безусловно, — лаконично ответил Касатонов. — За Агафонова я ручаюсь как за самого себя.

— Хорошо, — согласился главком. — Утверждайте.

На следующий день на срочно созванном военном совете Северного флота кандидатуру капитана 1-го ранга Агафонова утвердили. А тем же вечером Москва сообщила о соответствующем приказе министра обороны. На сборы вновь назначенному комбригу дали всего два часа. В ночь на 1 октября он катером прибыл в бухту Сайда, где завершали свою подготовку к походу все четыре подводные лодки. Когда Агафонов ступил на причал, субмарины загружали уже последние торпеды. Весь район стоянки лодок был оцеплен патрулями. На каждую из уходящих в море субмарин, помимо обычного боезапаса, грузили и по одной особой торпеде с ядерной боеголовкой.

Кто может лучше сказать о своем начальнике, как не его бывший подчиненный. Вот как характеризует комбрига Агафонова бывший в ту пору командиром подводной лодки Б-130 Н. Шумков: “Об этом подводнике можно говорить очень долго и только хорошо. Исключительно грамотный, по-отечески требовательный и заботливый. Сколько знал я Виталия Наумовича, никогда, ни при каких обстоятельствах он не повышал голоса на подчиненных, а ведь обстановка в море складывалась разная. Мы, командиры лодок, его уважали искренне. Сейчас с высоты прожитых лет могу сказать, что, видимо, не случайно в трудную минуту выбор командования пал именно на этого человека. Вряд ли кто-нибудь иной справился бы с возложенной на него задачей более успешно”.

Как показали последующие события, выбор адмирала Касатонова оказался на редкость удачным и, может быть, вообще единственно верным в той неприятной ситуации.

Нового комбрига личному составу бригады здесь же на причале представил командующий эскадрой контр-адмирал Рыбалко. Не успели офицеры и матросы разойтись по кораблям, как снова был сыгран большой сбор. На этот раз подошел катер с первым заместителем главнокомандующего ВМФ СССР адмиралом Фокиным и начальником штаба Северного флота контр-адмиралом Россохо. Адмирал Фокин по распоряжению главкома лично курировал уходящие лодки. Кроме этого, была и еще одна причина приезда адмирала в бухту Сайда. По каналам органов безопасности до Москвы дошли слухи, что личный состав подводных лодок якобы опасается своих собственных торпед с ядерными боеголовками. Моряки будто бы боятся, что при их выстреле может погибнуть и сама стрелявшая субмарина. Поэтому Фокину было приказано одновременно со всеми его другими делами успокоить экипажи подлодок. Как оказалось на самом деле, дошедший до Москвы слух был ложным и офицеры четырех субмарин с недоумением слушали разъяснения московских инспекторов о безопасности ядерных торпед.

Вспоминает бывший командир 69-й бригады подводных лодок, а ныне контр-адмирал в отставке В. Агафонов: “Хотя и не было времени на формальный прием дел и вступление в командование бригадой, мое положение облегчалось тем, что все подводные лодки были переданы в состав 69-й бригады из состава 211-й, которой я ранее командовал. Там они еще до передачи прошли весь курс боевой подготовки и были введены в состав боевого ядра флота. Все командиры подводных лодок были мне хорошо знакомы, известен был и уровень их подготовки. Команды лодок были укомплектованы личным составом в основном за счет моей же бывшей 211-й бригады. Таким образом и состоялось мое назначение и вступление в новую должность”.

Осмотрев подводные лодки, адмирал Фокин собрал экипажи на плавбазе “Дмитрий Галкин”. Речь его была не длинной:

— Товарищи! Вашей бригаде предстоит выполнить специальное задание Советского правительства: совершить переход через океан к новому пункту базирования в одной из дружественных нам стран. Задача важна и ответственна. Особое внимание обращаю на сохранение секретности и высокой бдительности. Желаю счастливого плавания и успешного выполнения задачи!

После роспуска строя Фокин вручил комбригу большой пакет, опечатанный печатью Главного штаба ВМФ с грифом “Совершенно секретно”.

— В этом пакете еще четыре пакета с постановкой конкретных задач на переход командирам лодок, — сообщил адмирал Агафонову. — Пакеты раздадите командирам перед самым выходом, а вскроют они их только по выходе из Кольского залива. Никому из экипажей никаких данных о маршруте до этого времени не сообщать. Будущий пункт базирования и страну, куда направляетесь, сообщите людям только с выходом в океан.

Затем, понизив голос, Фокин добавил:

— Виталий Наумович, в мире сейчас очень неспокойно. И хотя все мы надеемся, что ваш поход пройдет успешно и спокойно, я все же обращаю ваше особое внимание на скрытность. Это сейчас для вас самое важное. Вы должны незамеченными ночью прийти в конечную точку своего маршрута и встретить рассвет на виду удивленного мира с поднятыми советскими флагами.

Вспоминают командиры подводных лодок.

Бывший командир Б-36 капитан 1-го ранга в отставке Дубивко: “Даже на причале при этих проводах не было ни слова сказано о пункте назначения, целях похода и сложности предстоящей обстановки, хотя, разумеется, сам состав провожающих очень нас насторожил”.

Бывший командир Б-130 капитан 1-го ранга в отставке Н. Шумков: “Подошел час выхода в море. Нас, четырех командиров, пригласили в кают-компанию плавбазы. Прибыл первый заместитель главнокомандующего и начальник штаба флота. И только тогда, слушая их, за час до выхода в море. я понял, что нас отправляют не на визит с Фиделем Кастро, а на очень серьезное дело... Из инструктажа в память врезались две детали. Первая — обеспечить скрытность перехода, что мы, безусловно, понимали и сами. Вторая — “если будут бить по левой щеке, не подставлять правую”. Что скрывалось за подобным иносказанием, оставалось только догадываться...”

Тогда же Агафонов расписал по подводным лодкам и штаб бригады. Сам он поднял свой флаг на лодке капитана 2-го ранга Кетова Б-4. Вместе с ним пошел на Б-4 и флагманский связист капитан 3-го ранга Куликов. На Б-59 отправились в поход начальник штаба бригады капитан 1-го ранга Архипов и флагманский врач майор Дедков. На Б-36 заместитель командира бригады по электромеханической части капитан 2-го ранга Любимов. И наконец, на Б-130 заместитель командира бригады по политической части капитан 2-го ранга Смирнов, флагманский штурман капитан 3-го ранга Любичев и флагманский специалист по радиотехническим системам капитан 3-го ранга Сенин. Флагманский минер бригады капитан 3-го ранга Кузовников и флагманский химик капитан-лейтенант Капустин должны были сопровождать имущество бригады на одном из идущих на Кубу зафрахтованных сухогрузов. Забегая вперед, можно сказать, что благополучно достигнув кубинского порта Мариель, они долго ждали там прибытия своих товарищей...

Перед выходом в море по указанию политуправления Северного флота коммунистам было приказано сдать свои партбилеты в политотдел. Это сразу же насторожило людей, ведь так поступали лишь в исключительных случаях. Женам офицеров и мичманов выдали денежные аттестаты. Одновременно специальная комиссия начала срочно уничтожать секретную часть 69-й бригады. Бумаги жгли буквально перед самым отходом в одной из кают плавбазы “Дмитрий Галкин”. В результате спешки, как оказалось впоследствии, потерялось сразу девятнадцать грифованных документов, которые с огромным трудом разыскали лишь после завершения всей “карибской эпопеи”.

Но вот, наконец, отдан последний швартов, и четыре субмарины, крадучись, под покровом ночи, начали свой путь в неведомое.

А вот как описывает приготовление к походу бывший командир подводной лодки Б-4 капитан 1-го ранга в отставке Р. Кетов. Оговоримся сразу, со многими фактами, приведенными Кетовым, категорически не согласны многие другие участники похода, в том числе и бывший командир бригады Агафонов. Не все соответствует здесь и информации, имеющейся у автора этой книги.

“Операция по перебазированию на Кубу эскадры подводных лодок готовилась около года (?). Несмотря на строгий режим секретности, о походе на Кубу знали не только мы, командиры, но и наши семьи, поскольку и они тоже должны были перебраться на Кубу (?). Но за 3—4 месяца до начала операции главное командование уведомило, что дивизия ракетных подлодок на Кубу не пойдет — миссию предстоит выполнить лишь нашей бригаде с плавбазой. За месяц приказ снова изменили: отправлялась не бригада, а всего четыре лодки (?). И тут принялись играть в сверхсекретность. Нас выкинули из Полярного в дальнюю бухту. На берегу — тройное оцепление. О целях и задачах похода — ни слова. Смех! Приказали сдать всю теплую одежду, кроме канадок для верхней вахты, и выдали тропическую форму. Благо, боцман у меня был парень запасливый. Спросил разрешения припрятать кое-что из теплого. Потом, когда возвращались, нас это здорово выручило.

В конце концов, получили приказ погрузить спецоружие, то есть торпеды с ядерными зарядами. По одной торпеде — на каждую подводную лодку. К ним приставили по офицеру. Они даже спали с торпедами в обнимку.

Провожать нас прибыл заместитель главкома адмирал Фокин. Выдал каждому командиру по листку папиросной бумаги. “Это вам боевой приказ”, — говорит. (?) Ни до похода на Кубу, ни после не доводилось мне получать таких приказов. В нем несколько слов о скрытом переходе на Кубу. И никаких конкретных указаний. Мы в недоумении. Фокин спрашивает: “Давайте, товарищи, говорите, что вам неясно?” Все мнутся. Тут начальник штаба Вася Архипов: “Нам неясно, зачем мы взяли атомное оружие?”

— Установка такая. Вы должны с ним освоиться, — ответил кто-то из начальства.

— Хорошо. Но когда и как его применять?

Молчание. Потом Фокин выдавил, что не имеет полномочий сообщать об этом. Начальник штаба флота Россохо крепко выругался и произнес:

— Ну так вот, ребята, записывайте в журналы: “Применять спецоружие в следующих случаях: первое, когда вас будут бомбить, и вы получите дырку в корпусе; второе, когда вы всплывете, и вас обстреляют, и опять же будет дырка; и третье — по приказу из Москвы”.

Перед самым выходом в море мы провели короткое совещание. Всем было ясно: 10-узловым ходом, да еще скрытно, к сроку не доберемся. Поэтому договорились о следующем. После выхода ныряем, на 50 миль двигаемся на север под водой, затем всплываем и, дабы выиграть время, полным ходом в пятнадцать с половиной узлов чешем до первого натовского противолодочного рубежа...”

Как всегда бывает на флоте, доукомплектовывали личным составом подводные лодки в самый последний момент. Кроме самого комбрига, вступившего в командование соединением всего лишь за два дня до выхода в море, тогда же был срочно сменен и командир Б-59. Вместо капитана 2-го ранга Енина на эту должность назначили капитана 2-го ранга Савицкого. Не обошли лихорадочные перетасовки личного состава и другие лодки. Так, на Б-36 был сменен командир электромеханической боевой части, а на Б-130 заменили замполита и старшего помощника. Вспоминает бывший командир Б-4 капитан 1-го ранга в отставке Шумков: “За период подготовки к походу произошли частичные изменения в личном составе экипажа. По состоянию здоровья был заменен замкомандира по политчасти капитан 3-го ранга Юрий Сидоренко, очень грамотный офицер-подводник, уважаемый всем экипажем. Был заменен и старший помощник капитан-лейтенант Слава Кулешов. В этом чувствую вину за собой. Дело в том, что когда после постройки и испытаний мы уходили из Ленинградской бригады на Север, тамошний комбриг назначил ко мне в экипаж матроса-электрика, имевшего две судимости. Назначил по принципу: возьми, Боже, что мне негоже! Неприятностей этот представитель уголовного мира нам доставлял ежедневно, не только разлагая матросов, но и постоянно провоцируя офицеров. Естественно, что, когда началась подготовка к походу на Кубу, было решено списать его с лодки. Однако в доковый ремонт он с нами пошел. Там он своим хамским поведением и спровоцировал Кулешова. Спортсмену-старпому пришлось кулаком привести зарвавшегося уголовника в чувство. Дело раздули. Старпома немедленно сняли с должности, несмотря на то, что даже сам факт пребывания уголовника на корабле оставил тяжелый отпечаток на всем экипаже”.

БИТВА ВОЖДЕЙ

Еще в сентябре 1962 года американская разведка выявила на Кубе семь позиций зенитных ракет, присутствие тяжелых танков и МиГ-21. Разведсводка же, положенная на стол президента США 1 октября, содержала уже сведения о семнадцати позициях зенитных ракет. Тогда же в Вашингтон просочились и первые сведения от кубинских эмигрантов о возможности установки на Кубе советских баллистических ракет. Кеннеди незамедлительно оповестил Латинскую Америку:

— В ближайшее время в Карибском бассейне произойдут самые серьезные события, если только правительство Кастро не образумится!

Может показаться удивительным, но президент США не торопился публично заявлять о наличии советских войск на Кубе. Опытный и хитрый политик, он выжидал подходящего момента для этой ошеломляющей новости. Дело в том, что в Америке разворачивалась предвыборная кампания, и президент хотел использовать имеющуюся информацию в нужный ему момент. Однако карты Кеннеди внезапно спутал республиканский сенатор К. Китинг. Взобравшись на трибуну, республиканец во всеуслышание заявил:

— Джентльмены! У меня есть неоспоримые доказательства, что Советы перевозят на Кубу свои войска и даже ракетные установки! Хотелось бы узнать, что думает по этому поводу наш президент?

На что взбешенный Кеннеди ответил немногословно:

— Мы не располагаем данными о нахождении на Кубе русских военных баз.

— Это не делает чести нашему правительству, — тотчас парировал дотошный сенатор. — Мои же сведения получены не только от эмигрантов, но и от разведывательных служб. Странно, что об этом неизвестно президенту.

Теперь Джону Кеннеди скрывать было уже особенно нечего и он решил действовать. Прежде всего с его подачи сенаторы Диркенс и Халлек заявили в прессе о необходимости предоставления президенту права использовать вооруженные силы США по своему усмотрению. Пресса заволновалась. Одновременно Кеннеди обратился в конгресс с запросом о необходимости мобилизации ста пятидесяти тысяч резервистов.

— Для чего? — наивно удивились конгрессмены.

— Для безопасности Западного Берлина, — невозмутимо ответил президент.

Не удовлетворясь этим, Кеннеди связался с руководителями Англии, Греции, ФРГ, Италии и Норвегии, прося их предоставлять свои суда для морских перевозок на Кубу. Те, разумеется, ответили полным согласием. Затем президент США встретился с прессой.

— Я думаю, будет справедливо, если я скажу, что США и весь мир переживают сейчас один из самых критических периодов! — объявил он обступившим его репортерам.

Обвинив Москву и Гавану в провокационных действиях, Кеннеди завершил свое выступление стихами:

Бой быков. Горлопаны толпою

Собрались на огромной арене.

Но один лишь из них все знает,

Он один лишь с быком сразится.

Под “всезнающим” американский президент, конечно же, подразумевал себя.

Тем временем Пентагон усилил наблюдение за идущими к Кубе судами. Без внимания ВМС не был теперь ни один из транспортов. 19 сентября американский крейсер настиг у Гаити “Ангарлес” и под стволами своих башенных орудий сопровождал его в течение суток. Через день безмолвной атаке эсминца (941) подвергся теплоход “Ангарск”. Затем уже сразу три эсминца настигли и конвоировали у Кубы судно “Физик Вавилов”, а за рыболовецкой базой “Советская Латвия” в течение нескольких дней гонялся даже ударный авианосец “Франклин Рузвельт”. До стрельбы дело не доходило, но и психические атаки тоже стоили советским морякам немало нервов.

19 сентября адмирал флота Горшков прибыл на доклад к министру обороны и сообщил ему информацию разведуправления ВМФ об экстренной подготовке вооруженных сил НАТО к крупномасштабным морским маневрам под кодовым названием “Фолекс-62”.

Столь особое внимание к маневрам вызывалось тем, что американцы объявили районом их проведения сразу все европейские театры военных действий, Атлантику и Средиземное море. Как выяснила военно-морская разведка, целью “Фолекса” была практическая отработка действий НАТО в условиях обмена массированными ядерными ударами между ними и блоком Варшавского Договора. По существу, речь шла о частичном переводе войск НАТО с мирного положения на военное.

Доклад главкома ВМФ был воспринят Малиновским со всей серьезностью. Старый маршал, выслушав Горшкова, долго листал доклад, затем задумчиво, как бы сам себе, произнес:

— Ну, что ж! Нам остается лишь достойно ответить!

Ответные меры были приняты незамедлительно. Уже в первой декаде октября в Польше и ГДР прошли мощные учения сил стран Варшавского Договора под руководством министра обороны Польши генерала М. Спыхальского. Курировал учения Главком ОВД маршал Гречко. Аналогичные учения прошли чуть позже и в Чехословакии. А 7 октября “Красная звезда” опубликовала передовицу, рассказывающую о высокой боевой готовности советских Ракетных войск, “Стратегические начеку”. Ну, а буквально на следующий день, чтобы окончательно вывести из спокойствия “заокеанских друзей”, ТАСС во всеуслышание объявил об успешном запуске в космос ракетоносителя нового проекта.

Тем временем Кеннеди доложили результат последней аэрофоторазведки Кубы. Результат ее был ошеломляющ! По всему острову уже полным ходом достраивались базы советских баллистических ракет. Выслушав сообщение, американский президент буквально схватился за голову:

— Хрущев не мог подложить мне такую свинью!

На что министр обороны Макнамара резонно заметил:

— Раньше, может, и не мог, а теперь еще как смог!

Справившись с минутной слабостью, Кеннеди тут же объявил о создании специальной группы — исполнительного комитета по кубинскому вопросу, куда вошли первые лица Америки. Уже через пару дней исполком доложил президенту, что одной из самых действенных мер против действий Москвы следует считать вторжение на остров.

16 октября к Хрущеву попросился на прием американский посол. Выслушав сетования американцев на действия СССР, Никита Сергеевич хладнокровно заметил:

— Наше военное присутствие на Кубе носит чисто оборонительный характер!

Спустя полчаса посол уже передавал содержание разговора лично президенту. Выслушав доклад, Кеннеди молча повесил трубку, он торопился, военные должны были сейчас представить ему план “Мангуста” — план вторжения на Кубу. Среди обсуждаемых на этом совещании вопросов были: требования для организации воздушной атаки на ракетные установки, ядерные склады и ракетные катера, начало морской блокады острова.

На следующий день 17 октября в США начался перевод вооруженных сил в повышенную боевую готовность. При этом в узком кругу своих единомышленников Кеннеди вынужден был признать, что после размещения ядерных ракет на Кубе ядерная мощь СССР сразу же возросла на пятьдесят процентов.

Небезынтересно, что разработанная Пентагоном операция вторжения на остров предусматривала и серьезные потери для американской стороны. Всего американцы планировали потерять в ходе борьбы за Кубу 18 484 человека. Из них 8710 человек должны были бы составить потери ВМС, то есть, говоря языком доходчивым, в Пентагоне понимали, что советский флот даст у кубинских берегов генеральный бой. Вспомним здесь, что общие потери при страшном поражении России в Цусимском сражении не превышали пяти тысяч человек!

Однако единого мнения в руководстве США о вторжении на Кубу все же еще не было. Группа влиятельных политиков во главе с самим министром обороны Макнамара и братом президента Робертом Кеннеди высказывалась лишь за жесткую блокаду острова. Президент колебался. Наконец 24 октября он объявил о начале морской блокады острова. А двумя днями ранее с американских аэродромов поднялись в воздух эскадрильи стратегических бомбардировщиков В-52 для посменного круглосуточного дежурства в воздухе. В готовность были приведены все баллистические ракеты “Титан” и “Атлас”. В Северную Атлантику одна за другой вышли атомные подводные ракетоносцы с “Поларисами” на борту. На Гуантанамо высадилась дополнительная бригада морской пехоты. В готовность привели даже новую, еще не прошедшую испытания систему противолодочной обороны США СОСУС. Посланцы ВМС в срочном порядке вылетели в столицы латиноамериканских государств для привлечения их флотов к кубинской блокаде. Аргентина, Колумбия, Доминиканская Республика, Гватемала и Гондурас немедленно согласились предоставить США свои военно-морские флоты.

Поздним вечером 24 октября госсекретарь США Д. Раск пригласил к себе посла СССР А. Добрынина и передал личное письмо Кеннеди к Хрущеву, а также текст предстоящего обращения американского президента к народу. На вопрос Добрынина, что это все означает, Раск ответил так:

— Я имею инструкцию не отвечать на вопросы и не комментировать предоставленные вам документы.

— Но ведь, по существу, год назад вы уклонились от обсуждения вопросов, которые теперь сами и поднимаете! — резонно заметил Добрынин, намекая на отказ США в свое время обсуждать проблему размещения американских ракет в Турции.

Не найдя ответа, Раск лишь неопределенно пожал плечами. А спустя час Кеннеди уже выступал по американскому телевидению и радио. Президент призвал народ к предстоящей борьбе за Кубу и к готовности к жертвам.

В эти минуты кубинские вооруженные силы заканчивали переход к полной боеготовности, а пятьдесят четыре отмобилизованные дивизии занимали свои боевые позиции. В ответ на воинственную речь Кеннеди Кастро не без гордости объявил:

— Мы будем безжалостно подавлять контрреволюцию, и расстреливать любого, кто выступает против правительства. Нам не страшна любая локальная война. Мы ее наверняка выиграем!

На следующий день на речь Кеннеди отозвалась и Москва. Советское правительство заявило резкий протест против организуемой морской блокады вокруг Кубы, назвав эту акцию “беспрецедентным агрессивным действием”. В тот же день Хрущев и Кеннеди обменялись письмами, где взаимно обвинили друг друга в агрессии.

Тем временем двадцать пять судов, транспортировавших второй эшелон войск, продолжали свое движение к Кубе. Разведка ВМС США доложила, что два передовых судна этого отряда сопровождает подводная лодка. Информация вызвала у руководства Америки самую негативную реакцию. Еще бы. Ведь впервые со времен Второй мировой войны подводная лодка недружественного государства направлялась прямиком в американские прибрежные воды!

Вечером 25 октября на официальном приеме в госдепартаменте США военный атташе СССР генерал Дубовик на вопрос: понимают ли в Москве, что направление к берегам Кубы столь большого количества судов с техникой может иметь самые тяжелые последствия, ответил однозначно:

— Судам дан приказ продолжать движение через рубеж блокады независимо от последствий.

Естественно, что видя столь очевидную решимость Кремля, Пентагон тоже не бездействовал. Руководство организацией кубинской блокады было возложено на командование Атлантическим (2-м оперативным) флотом. Непосредственно для выполнения задач блокады было выделено 136-е оперативное соединение кораблей — несколько десятков крейсеров, эсминцев и фрегатов. Позицию южнее Кубы заняло 135-е оперативное соединение — гордость ВМС США, состоящее из наиболее новейших кораблей во главе с атомным ударным авианосцем “Энтерпрайз”. В непосредственный резерв был определен ударный авианосец “Индепенденс”.

Как определят позднее историки, в составе этих соединений насчитывалось без малого сорок шесть крупных боевых кораблей, включая восемь авианосцев, двести сорок самолетов, более тридцати тысяч офицеров и матросов. Главная задача всей этой армады заключалась в оказании противодействия идущим к Кубе транспортам.

Отдельно от основной группировки военно-морских сил развертывались не менее мощные противолодочные силы. В южной части Карибского моря начинало патрулирование только что сформированное 137-е оперативное соединение, образованное из кораблей латиноамериканских государств: двух аргентинских эсминцев и двух венесуэльских фрегатов. На поддержку им полным ходом спешили еще два фрегата доминиканских ВМС.

На аэродромах Флориды было сосредоточено 750 самолетов с обыкновенными и напалмовыми бомбами, ждавшие приказа по нанесению удара по городам и военным объектам Кубы. Рядом с ними у взлетных дорожек более 600 транспортных самолетов с семнадцатитысячным десантом на борту. К зоне предполагаемого конфликта непрерывно стягивались американские войска.

Едва руководители двух противоборствующих супердержав обменялись письмами, как американское посольство в Москве передало еще одно послание американского президента, где объявлялось окончательное время установления карантина вокруг Кубы — 14.00 24 октября 1962 года. Ответ Хрущева был незамедлительным и жестким:

— США бросили нам вызов. По какому праву? Ведь наши связи с Кубой касаются лишь двух наших стран. Это не карантин — это ультиматум и прямая угроза нам. Согласиться с подобными требованиями значит потакать произволу. Мы говорим “нет” всем попыткам нас запугать!

Тем временем до Кеннеди довели свежую разведсводку по Кубе, составленную на основании аэрофотосъемки. В ней указывалось, что русские начали усиленно маскировать свои ракетные позиции по всему острову. Количество ядерных ракет на Кубе американская разведка оценивала в три десятка единиц. Количество самолетов Ил-28 в двадцать машин. И снова неожиданность. Американцы узнают, к своему ужасу, что на Кубе давно развернута кадровая советская мотострелковая дивизия с танками и артиллерией!

И снова пошли политические игры. Ознакомившись со всеми разведданными, Кеннеди решает попытаться еще оттянуть время столкновения с советскими судами и отодвигает линию блокады еще на несколько сот миль ближе к острову, но так, чтобы базирующиеся на Кубе МиГи не могли ее достигнуть и попытаться прикрыть с воздуха свои транспорты.

По указанию президента Макнамара срочно отправляется на ЦКП ВМС США, где доводит до флотского руководства особенности блокадной операции, которая серьезно отличается от классической блокады, которую намеревались осуществлять американские адмиралы. Там министр обороны распорядился направить дополнительную авианосную группу во главе с авианосцем “Эссекс” против приближающихся к острову советских подводных лодок. По данным разведки ВМС США, Москва направила к Кубе шесть своих лодок. Не было лишь ясно, являются ли эти субмарины дизельными или атомными.

Макнамара еще не успел покинуть ЦКП ВМС, как туда поступило сообщение, что идущие к Кубе советские транспорты внезапно изменили курс и снизили ход. Мнения относительно причин происшедшего сразу же разошлись. И если Макнамара склонялся к выводу, что Москва, так же как и Вашингтон, начала тянуть время, надеясь на политическое решение вопроса, то американские адмиралы рассуждали более определенно:

— Советы выслали в море шесть субмарин, и транспорты просто поджидают их подхода, чтобы затем прорываться к Кубе под их прикрытием.

А советские суда неумолимо приближались и приближались к красной черте блокады на оперативных картах американских штабов. Что делать, когда они пересекут эту роковую черту, не знал никто. Страшно было представить, что с этого момента могла начать отсчет третья мировая война! Вот до блокадного предела остается всего сорок миль, двадцать, десять... И наконец, неотвратимый миг наступил. В восемь часов утра по московскому времени линию карантина, не снижая хода, пересек советский танкер “Бухарест”, за ним судно ГДР. Немедленно над нарушителями заповедной зоны появились самолеты патрульной авиации, затем примчался американский фрегат. Расчехленные орудия и боевые расчеты подле них говорили о его готовности к самым решительным действиям. Но остановить суда американец все же не решился, ограничившись лишь запросом о характере перевозимого груза и визуальным наблюдением.

Теперь ответный ход был уже за Москвой. В середине дня совершенно внезапно для американцев двенадцать из двадцати пяти советских транспортов вдруг повернули обратно. Первой реакцией в Вашингтоне: мы одерживаем верх! Однако радость была недолгой. Кто из американских руководителей мог сказать, какой груз находился в трюмах судов возвращающихся в Европу и, что оставалось в трюмах тех, что продолжали свой путь к Кубе?

А комитет начальников штабов уже начал сбор в портах восточного побережья США транспортов для десантной операции на Кубу. Кроме имеющихся у ВМС десантных кораблей, было более сотни коммерческих судов и десяток быстроходных танкеров.

Одновременно продолжалось и давление на советскую сторону. 25 октября на официальном завтраке в Вашингтоне военно-воздушного атташе СССР с начальником отдела внешних сношений ВВС США Далламом последний, поднимая бокал с французским крепленым, заявил:

— Мы не допустим вашего проникновения в Западное полушарие и пойдем ради этого на все, без каких-либо компромиссов. Если ваши суда не подчинятся досмотру, они немедленно будут уничтожены. Ваше здоровье!

Молча выпив вино, военно-воздушный атташе поспешил в свое посольство.

Вечером того же дня на заседании ООН американский представитель Стивенсон тряс с трибуны фотографиями аэрофотосъемки, требуя от советского представителя публичного признания факта размещения на Кубе ядерных ракет. Зорин, отключив динамик, сосредоточенно перебирал свои бумаги...

НА ПЕРЕХОДЕ

Итак, в ночь на 1 октября четыре подводные лодки Северного флота покинули губу Сайда. То и дело налетали снежные заряды. На ходовых рубках матросы спешно набивали трафаретами новые бортовые номера. За островом Кильдин погрузились. Командиры вскрыли пакеты с боевыми распоряжениями. В них предписывалось:

1. Переход подводных лодок совершить скрытно, следуя днем под РДП и в подводном положении, ночью в надводном и подводном положении, соблюдая требования НПС-58 по соблюдению скрытности.

2. Оружие на переходе морем иметь в готовности к боевому использованию. Обычное оружие использовать по указанию ГК ВМФ или при вооруженном нападении на ПЛ, торпеды с атомной боеголовкой только по специальному указанию министра обороны СССР или ГК ВМФ.

3. Связь с берегом поддерживать согласно распоряжению по связи на переход.

Далее указывались маршруты переходов и контрольные точки нахождения на маршруте.

Ознакомившись с содержимым секретных пакетов, командиры подлодок были весьма озадачены. Еще бы. В угоду руководству государства Главный штаб ВМФ определил среднюю скорость лодок на переходе через океан в девять узлов, что было дизельным субмаринам выполнить достаточно затруднительно. По существу, у командиров лодок не оставалось никакого запаса по времени, а ведь впереди предстояли неизбежные встречи с противолодочными силами вероятного противника, уклонения от самолетов, да мало ли чего еще могло случиться в море. И вот теперь подводникам необходимо было мчаться вперед полным ходом, заботясь лишь о том, чтобы не “вывалиться” из графика. А ведь, казалось, какая малость: сделай график перехода менее напряженным и свобода маневра дала бы куда больше шансов на сохранение скрытности. Увы, в высоких штабах это почему-то никого особенно не заботило. Но и это еще не все. Всем четырем подводным лодкам был назначен так называемый “собирательный” сеанс связи, в ходе которого дублировались все радиограммы в их адрес за истекшие сутки, время же проведения этого никчемного сеанса определили на ноль-ноль по московскому времени. В Москве, разумеется, в это время суток уже темно, зато в Западной Атлантике еще только самая середина дня, вовсю светит солнце. В таких условиях всплывать на поверхность просто безумие!

За Кильдином в управление подводными лодками вступил главнокомандующий ВМФ СССР адмирал флота С. Горшков с Центрального командного пункта ВМФ. Большую часть времени лодки шли под РДП и электромоторами, меняя в зависимости от обстановки глубину погружения. На сеансы связи подвсплывали. А лаг монотонно отсчитывал все новые и новые мили, оставляемые за кормой.

Что же ждало впереди подводников? Через какие испытания им было суждено пройти? Об этом из них не знал никто. Зато об этом были прекрасно осведомлены операторы Главного штаба ВМФ. Ведь четырем лодкам предстояло вступить в неравную борьбу, по существу, со всем американским флотом. Позднее военно-морские специалисты, проанализировав обстановку, единогласно скажут, что решение руководства страны направить столь ничтожные морские силы было, безусловно, вызвано лишь желанием продемонстрировать свою решительность. Разумеется, подводные лодки 641-го проекта были вполне современны и представляли в океане достаточно грозную силу, однако на успех их действий в зоне абсолютного превосходства ВМС США серьезно рассчитывать не приходилось. Ведь кроме огромного количества традиционных противолодочных сил, советским подводникам предстояло столкнуться с дотоле им неведомой стационарной системой гидроакустического наблюдения СОСУС.

Первые десятки миль прошли, что называется, на пределе нервов. Коридор прохода был мал, везде по сторонам полигоны, занятые другими подводными лодками, множество рыболовецких судов. К тому же каждые полчаса над прибрежными водами пролетал норвежский самолет-разведчик, высматривая, кто, куда и зачем идет. Сказывалась на экипажах и усталость предпоходовой суматохи и нервотрепки. Уставшие и измотанные погрузками подводники с трудом несли вахту. Все старались в свободное время отоспаться за долгие сутки береговой беготни. Притиралась, входя в походный режим, техника. Но скоро все стало на свои места и начались обычные морские будни.

Баренцево море встретило подводников штормом, достигавшем временами 7—8 баллов. Но большая волна имела для советских лодок и положительную сторону, уменьшая вероятность их обнаружения.

Действуя по единому плану, все четыре подводные лодки шли тем не менее самостоятельно. Связи между ними не было никакой. И снова вопросы. Для чего, спрашивается, было посылать не имеющие связи лодки единой группой на расстоянии 20—30 миль друг от друга, что сразу же в несколько раз уменьшало их скрытность. Ведь можно было поступить куда более разумно, пристроив каждую из четырех субмарин в кильватер идущему к Кубе сухогрузу, что всегда позволило бы лодкам спрятаться от противолодочных сил под днищем судов. Практика не новая и прекрасно себя оправдавшая.

Первые неприятности для подводников начались в Норвежском море. На Б-130 от беспрерывных ударов волн сорвало почти все леерные стойки и они теперь бились о борт, создавая помехи собственной гидроакустической станции. На Б-36 волнами сорвало крышку в кормовом отсеке. Сразу же стало опасно погружаться на глубину более семидесяти метров. Надеялись, что как только улучшится погода, устранить полученное повреждение, но ничего из этого не вышло. Погода не улучшалась, а когда наконец сжалилась, всплывать было уже нельзя из-за беспрерывно круживших в небе натовских самолетов. На Б-59 полетела наружная захлопка дизеля. С дизелями маялись все без исключения. Чрезмерная нагрузка на них из-за завышенного графика движения привела к тому, что два дизеля целыми сутками работали на полный ход. На третьем же в это время шел непрерывный ремонт арматуры, которая то и дело ломалась от большой вибрации на волне. Люди держались, металл не выдерживал...

Вспоминает бывший командир электромеханической боевой части Б-130 капитан 1-го ранга в запасе Виктор Ильич Паршин: “Особенно сильный шторм настиг нас в Норвежском море. При работающих на полную мощность трех дизелях мы практически оставались на месте. Из-за сильной бортовой и килевой качки то и дело оголялись работающие гребные винты, что вызывало резкие броски оборотов дизелей, а также сильную вибрацию валопроводов и всего корпуса подводной лодки. Лодку постоянно заливало водой через верхний рубочный люк и шахту подачи воздуха к главным двигателям. От сильной вибрации то и дело лопались трубопроводы, выходили из строя вспомогательные механизмы, внося определенную напряженность и нервозность в действия экипажа... Подключение аккумуляторных батарей в буферном режиме для уменьшения оборотов дизелей означало практическую подзарядку батарей, что в свою очередь приводило к увеличению температуры и газовыделению. Для снижения этих явлений постоянно работали компрессоры для перемешивания электролита, вентиляторы. Таким образом, сложные походные условия привели к необходимости постоянной работы практически всех механизмов лодки в экстремальных условиях, что, разумеется, быстро изнашивало технику и изнуряло людей”.

С выходом в Северную Атлантику все чаще стали появляться самолеты НАТО. Низко барражируя над волнами, они целенаправленно искали подводные лодки. Однако пока все их усилия были безуспешны. Устойчивая работа лодочных поисковых станций “Накат” позволяла на большом удалении обнаруживать очередного воздушного корсара, и командиры лодок легко уклонялись от нежелательных встреч. Никем и ничем не прикрытым подводным лодкам предстояло последовательно прорывать один за другим четыре мощных противолодочных рубежа. Уже на первом из них, Фареро-Исландском, на всех лодках стали отчетливо прослушиваться гидролокаторы противолодочных кораблей. Увеличилось и количество самолетов. Было очевидно, что натовцам уже что-то известно о двигающихся лодках. В это время вступило в силу устное распоряжение комбрига Агафонова о том, что при форсировании противолодочных рубежей иметь запас времени и держать постоянно двенадцать узлов. Благодаря этому подводные лодки успевали переваливать “хребты” ПЛО, а американцы постоянно не успевали разворачивать свои силы. Это может показаться невероятным, но, имея почти все данные о идущих на прорыв лодках Агафонова, вероятный противник был бессилен что-либо против них предпринять. Вот когда сказались уровень подготовки наших экипажей и высочайшее мастерство командиров.

Правомерен вопрос: как долго подводные лодки двигались скрытно?

Из воспоминаний капитана 1-го ранга в отставке Р. Кетова: “Натовский рубеж предварительного противолодочного наблюдения находится на линии мыс Нордкап — остров Медвежий. Там наши моряки обнаружили в небе норвежские гидросамолеты “Альбатрос”. Первый рубеж форсировали без приключений. Со вторым — на линии Гренландия — Исландия — Британские острова — оказалось сложнее.

Американцы сосредоточили значительное число противолодочных самолетов. Действовали они, правда, по шаблону. Летит такой самолет, а его командир докладывает на берег: “Точка номер пять. Все о’кей... Точка номер шесть, цель не обнаружена...” и т. д. Мы эти доклады перехватывали и, как только самолет уходил на порядочное расстояние, всплывали и жали полным ходом. Вокруг Исландии — район активного рыбопромысла. Это нам помогло. Где скопление рыбаков, мы — туда. Короче, проскочили. А через два часа, как мы рубеж перевалили, американцы стали развертывать завесы подводных лодок. Но было уже поздно.

В районе Ньюфаундлендской банки разыгрался жестокий шторм. Скорость перехода упала. Кроме того, мы испытывали и моральные муки. Постоянно принимали сигналы SOS. Но помочь гибнущим судам не имели права. А через сутки подошли к главному противолодочному рубежу: Ньюфаундленд — Азорские острова. Рубеж был закрыт. Там действовала сеть подводных гидрофонов системы “Цезарь”, которая прослушивала океанские глубины. Точного целеуказания “Цезарь” выдать не мог, но зафиксировал появление каких-то “нештатных” шумов...”

Саргасово море встретило полным штилем и ярким солнцем. Появился и еще один враг — повышенная прозрачность. Теперь тень скользящей под водой субмарины можно было видеть с пролетающего самолета даже на глубине восьмидесяти метров. С каждым часом становилось жарче. Температура воздуха доходила наверху до тридцати градусов, а воды даже на глубине 200 метров до плюс двадцати семи.

Когда и где американцы и их союзники впервые узнали об атлантическом походе отряда советских субмарин? Вот что думают по этому поводу непосредственные участники того похода.

Бывший командир бригады контр-адмирал в отставке Агафонов: “Выявил ли вероятный противник дату и время нашего фактического выхода? На этот вопрос мне ответить трудно. Такой информации ни до, ни после выхода мы не имели. Учитывая длительный период подготовки к данному мероприятию, не исключено, что вероятный противник пристально следил за деятельностью наших подводных лодок. Наверно, разведки ГШ ВМФ и СФ такие сведения должны были бы в то время иметь... Хотя все, что относилось к походу, официально держалось в тайне, но судя по тому, что разговоров вокруг этих событий было немало, особенно в Полярном, поэтому нельзя исключать возможности утечки некоторых данных, относящихся к дате и времени выхода подводных лодок”.

Бывший командир Б-130 капитан 1-го ранга в отставке Шумков: “Где, когда и кто обнаружил нас, вопрос очень проблематичный. Точно на него ответят только архивные документы Пентагона. Я предполагаю, что меня обнаружили в районе Азорских островов, но сегодняшний анализ всей обстановки и ознакомление с документами и информатикой США дают основание предполагать, что за нами велось наблюдение еще до подхода к Азорским островам”.

Бывший начальник штаба бригады вице-адмирал в отставке Архипов: “При проходе противолодочных рубежей мыс Нордкап — остров Медвежий и Фареро-Исландского наблюдалась несколько увеличенная деятельность самолетов ПЛО по сравнению с обычной. По мере приближения к Багамским островам деятельность авиации еще более активизировалась”.

Бывший командир Б-36 капитан 1-го ранга в отставке Дубивко: “В общем, формально уходили скрытно, но на самом деле многие знали о факте нашего ухода. Поэтому не исключено, что вероятному противнику было известно о дате нашего выхода”.

Бывший командир флагманской Б-4 капитан 1-го ранга в отставке Кетов: “Через три дня после выхода мы выяснили, что как ни готовились серьезно и скрытно, но вероятный противник о нас знал. Причем знал не только дату выхода, но и маршрут перехода и все контрольные точки по данному маршруту. Причем знал он это с точностью до одного часа. Это мы выяснили у летчиков ПЛО Исландии на Фареро-Исландском рубеже”.

Бывший флагманский специалист РТС контр-адмирал в отставке Сенин: “Анализ похода показал, что противолодочные силы вероятного противника постоянно знали местонахождение всех наших лодок и постоянно контролировали эти места авиацией и кораблями ПЛО”.

23 октября командиры лодок получили радиограмму от Главного штаба ВМФ, где говорилось о возможных провокациях США против Кубы и наших Вооруженных Сил. Главком приказывал занять позиции на расстоянии трехсот миль восточнее Багамских островов.

На подходе к Азорским островам резко возросла интенсивность полетов противолодочной авиации. Но всякий раз, обнаружив работу самолетных станций, лодки немедленно погружались. Люди в стальных сигарах, пронзая толщу вод, продолжали мчаться на зюйд-вест в полном неведении, что же происходит в большом мире и в полной уверенности в правоте своего дела.

Вспоминает бывший комбриг 69-й бригады Агафонов: “Дело в том, что командиры подводных лодок не получали достаточной информации об общей военно-политической обстановке, особенно в районе Карибского моря, где тогда мы находились. Не было информации и о каждой ПЛ, о том, что они подвергались преследованию американскими противолодочными силами... Мне, как командиру бригады, кроме Б-4, на борту которой я находился, не были известны местонахождение, состояние и действия остальных подводных лодок бригады. Насколько помню, за все время похода от ГК ВМФ на ПЛ Б-4 поступило несколько радиограмм о порядке встречи наших лодок при подходе к пункту базирования, а затем приказания на смещение подводных лодок (радиограммы отдельно для каждой лодки, никто не знал, куда смещаются другие) и, наконец, приказание на всплытие и возвращение в Полярный”.

Во время недолгих всплытий на подзарядку аккумуляторных батарей подводникам все же удавалось перехватывать передачи некоторых радиостанций. Из обрывков передач они узнали, что американцы энергично стягивают к Кубе весь свой флот и уже начали останавливать торговые суда, а также, тренируясь, бомбят соседние с Кубой острова. Почти на каждом сеансе связи командиры подлодок запрашивали Москву: “Объясните, что делать дальше?” Но Москва упорно молчала. В ответ шли лишь длинные указания об усилении политработы с экипажами и предупреждения о достойном поведении, по прибытии на Кубу. Об обстановке вокруг острова Свободы не было получено ни единого слова.

Чем ниже по меридиану спускались советские субмарины, тем капризнее вела себя техника, нетерпимей становилась духота в тесных отсеках. В свинцовых банках закипал электролит. То и дело начала выходить из строя от жары и влажности не имеющая влагостойкого покрытия радиолокационная аппаратура. Особенно страшны были поломки поисковой станции “Накат”, без которой лодка сразу же становилась слепой и глухой против бесчисленных эскадрилий противолодочных самолетов. Когда же при всплытии станции начинали лихорадочно ремонтировать, они предательски начинали светить в пол-океана, и стекали электрические заряды с влажных деталей и паек. Но голь на выдумки всегда хитра, и радиометристам путем немыслимых комбинаций с исправными деталями как-то удавалось поддерживать в строю несколько каналов, на которых работала локация надоедливых “Орионов”.

Но вот, наконец, на двадцатые сутки плавания Саргасово море — рубеж, на котором сосредоточились практически все боеготовые авианосцы ПЛО США. Обстановка сразу же резко ухудшилась. Теперь обычную зарядку батарей приходилось делать в пять-шесть заходов, то и дело погружаясь и уклоняясь от кораблей и самолетов, снующих повсюду. Едва какая-нибудь из субмарин всплывала на перископную глубину, немедленно слышалась усиленная работа американских локаторов. Погрузишься — и сразу со всех сторон писк гидроакустики да взрывы сигнальных патронов “Джули”. Измученные беспрерывной какофонией, акустики то и дело кричат в центральный пост:

— Слышу шум пяти кораблей! Интенсивность быстро увеличивается!

— Слышу шум восьми кораблей! Интенсивность шумов возрастает!

А в отсеках уже нечем было дышать... Температура доходила до +40 градусов, в дизельных же отсеках было все 60. Начались обмороки. С каждым днем их становилось все больше. Вахту теперь несли лишь по часу, да и то в одних трусах и с полотенцем на шее. Пытались обливаться забортной водой, но и это мало помогало. Однако, несмотря на тепловые удары, на упадок сил и почти полную изможденность, матросы и офицеры, едва переведя дух, поднимались с коек и, держась от слабости за переборки, возвращались на свои боевые посты, чтобы через час-другой вновь упасть у своих пышущих жаром механизмов. А наверху разворачивалась небывалая дотоле охота, в которой нашим подводникам уцелеть, казалось, было уже невозможно.

Необходимо отметить, что по признанию самих американцев, их поисково-ударная группа поначалу и знать не знала, сколько советских подводных лодок могут сопровождать свои торговые суда, и не имели общей картины тактической противолодочной обстановки. В те дни обеспечение американских кораблей, находящихся в море, разведывательной информацией по тактической обстановке практически отсутствовало.

Тем временем подводные лодки капитана 1-го ранга Агафонова уже находится внутри американского военно-морского кордона. Все четыре лодки 69-й бригады были внутри и вокруг, так называемой «Линии «Грецкий орех» (основного противолодочного рубежа ВМС США), а подводная лодка «Б-130» капитана 2 ранга Шумкова вообще находилась не более чем в пятидесяти милях от поисково-ударной группы «Эссекса».

МИР НА ЧАШЕ ВЕСОВ

Тем временем в больших кабинетах продолжал вовсю раскручиваться маховик войны. Утром 22 октября американские патрульные самолеты обнаружили советскую подводную лодку типа “Зулу”, так по натовской классификации именовали подлодки 611-го проекта. Находившаяся в надводном положении подлодка пополняла запасы топлива с танкера “Терек” в 450 милях севернее Азорских островов, возвращаясь после выполнения задач в Атлантическом океане в Баренцево море. Через сутки еще одна советская подводная лодка типа “Фокстрот” (641-й проект) в сопровождении спасательного буксира “Памир” была обнаружена в районе между Гренландией и Исландией. 26 октября в ста восьмидесяти милях к северо-востоку от Багамских островов эсминцы США остановили зафрахтованный Советским Союзом ливанский грузовой пароход “Мариула”. На борт была высажена досмотровая группа. По окончании досмотра, при котором американцы не смогли найти ничего с их точки зрения предосудительного, “Мариула” была отпущена. Этим шагом США подчеркнули, что отныне будут пропускать к Кубе только транспорты без оружия.

В тот же день, пригласив в Белый дом советского посла Добрынина, Кеннеди сказал ему вполне откровенно:

— Я думаю, что если ваше руководство не изменит своей позиции, то через два-три дня мы будем вынуждены принять самые решительные ответные меры.

На что Добрынин мрачно ответил:

— Я передам вашу позицию советскому руководству.

По мнению Фиделя Кастро, удар американской авиации по острову следовало ожидать в ночь с 26 на 27 октября или же на рассвете 27-го. Кастро объявил, что отдал приказ сбивать все американские самолеты над Кубой. Генерал Плиев начал спешное рассредоточение войск и техники, маскировку объектов. Из воспоминаний военно-морского контрразведчика контр-адмирала в отставке А. Тихонова: “...Генерал армии Плиев И. А. срочно провел расширенное заседание военного совета, на котором приказал все воинские части и соединения привести в повышенную боевую готовность. Завершая военный совет, генерал сказал: “Если противником не будет применено ядерное оружие, будем воевать обычным оружием. Нам отступать некуда, мы далеко от Родины, боезапасов хватит на пять-шесть недель. Разобьют группу войск — будем воевать в составе дивизии, разобьют дивизию — будем воевать в составе полка, разобьют полк — уйдем в горы...”

В этот день, несмотря на блокаду, в Гавану успешно проскочили транспортные суда “Юрий Гагарин” и “Комилес”. Вот как описывает этот эпизод в своих мемуарах “13 дней” Роберт Кеннеди: “Между транспортами “Ю. Гагарин” и “Комилес” шла советская подводная лодка... Мы хотели пустить на их задержание крейсер, но в связи с увеличивающейся опасностью послали авианосец с вертолетами противолодочной обороны”. Чуть позднее так же успешно прорвал блокаду и транспорт “Бухарест”. Над его мачтами кружили бомбардировщики США с подвешенными ядерными бомбами. Все висело на волоске. Случись какая-либо неисправность на одном из американских самолетов, и атомная катастрофа была бы неизбежной.

В этот день американские газеты сообщили своим читателям, что в случае применения Советами ядерных ракет в США будет уничтожено более восьмидесяти миллионов человек. Мгновенно началась страшная паника. Толпы насмерть перепуганных людей бросились кто на север страны, кто за Кордильеры, кто вообще поспешил покинуть территорию страны. Америка замерла в ожидании национальной катастрофы...

В полдень 26 октября в одном из вашингтонских скверов состоялась встреча резидента КГБ в США А. Фомина с известным американским корреспондентом Джоном Скали, которому Фомин передал последние предложения руководства СССР президенту США:

1. Советский Союз готов вывести ракеты с Кубы.

2. На Кубу больше не будет поставляться наступательное оружие.

3. США должны взять на себя обязательства убрать ракеты из Турции и отказаться от кубинской агрессии.

После лихорадочного совещания с госсекретарем США Раском Скали передал ответ Фомину:

— Руководство США готово самым внимательным образом обсудить ваши предложения, но время не ждет.

Фомин немедленно обратился к послу Добрынину:

— Необходимо срочно проинформировать об американской позиции Москву.

— Мне такая задача не ставилась, — невозмутимо ответил сверхосторожный Добрынин.

Телеграмма в Москву ушла за подписью одного Фомина...

Одновременно с проводимым КГБ неофициальным зондажем американских намерений в посольство США в Москве было передано письмо Хрущева Кеннеди: “Я Вас заверяю, что на тех кораблях, которые идут на Кубу, нет вообще никакого оружия. То оружие, которое нужно было для обороны Кубы, уже находится там... Поэтому если нет намерения затягивать этот узел и тем самым обрекать мир на катастрофу термоядерной войны, то давайте не только ослаблять силы, натягивающие концы веревки, давайте принимать меры для развязывания этого узла. Мы на это согласны”.

Наступило утро 27 октября, утро, которое могло стать началом третьей мировой войны. Уже в 3.00 по местному времени Фидель Кастро прибыл в советское посольство и передал конфиденциальное послание бразильского президента Гулерта, в котором последний сообщал, что, по имеющейся у него информации, США приняли окончательное решение уничтожить советские ракеты на острове, если те не будут убраны с острова в течение сорока восьми часов. Первая половина дня прошла в томительном ожидании. Кто сделает первый шаг к войне или к миру?

Наконец по радио прозвучал ответ Советского правительства на послание генерального секретаря ООН У Тана, призывавшего обе конфликтующие стороны к мирному решению проблемы. В советском послании было сказано, что СССР никому не угрожает и никоим образом не планирует нападать на США. Из Вашингтона немедленно дали понять, что чрезвычайно удовлетворены позицией Москвы. Казалось, что оба враждующих государства наконец-то сделали первый реальный шаг навстречу друг другу. Появилась надежда на преодоление кризиса. Как вдруг события приобрели самый драматический характер. По решению генерал-лейтенанта был сбит американский разведывательный самолет У-2. Летчик майор Р. Андерсон погиб. О решении на сбитие не знал даже генерал армии Плиев. То утро для дивизиона ракетчиков началось с сильнейшего тропического ливня...

Вспоминает бывший начальник штаба дивизиона подполковник запаса Н. Антонец: “Ливень несколько снизил наш боевой тонус. Сами мы попрятались в кабины, но боялись за кабельное хозяйство, за связь. Никто не помнил случая, чтобы на технику обрушивалось столько воды... Причем дискомфорт был не только от этого. Накануне мы получили секретную шифрограмму: быть готовыми к ведению боевых действий — ожидается американское вторжение. Нам разрешалось выходить в эфир и включать станции. Все чувствовали: надвигалась война. В районе десяти часов по линии радиотехнических войск мы получили данные, что с американской базы Гуантанамо в нашем направлении движется американский самолет — цель № 33. Тут же наша станция обнаружила его. На сигнал “свой-чужой” цель не отвечала. Высота — 22 км...

В кабине — полнейшая тишина. Застыли в ожидании вместе со мной командир дивизиона Иван Герченов, командир радиотехнической батареи Василий Горчаков... Цель взята на ручное, затем на автоматическое сопровождение, и вот она — в зоне пуска. Тишину прервал голос майора Герченова: “Что будем делать? Стрелять?” Посмотрел на меня. Я держал связь с КП части, поэтому тут же запросил: когда будет команда на уничтожение? Затем повторил вопрос. А связь отличная, несмотря на дождь, радиостанции — просто класс. Мне ответили: ждите, команда вот-вот поступит. И тут же: уничтожить цель № 33, тремя, очередью. Это значит — три ракеты должны уйти одна за другой через шесть секунд. У нас получилось иначе. Мы начали стрелять одиночными... Спустя некоторое время стартовала вторая ракета. На экране радара видно, как сближаются две точки — ракета и цель. И вот они слились в одну. Доклад: “Вторая подрыв, цель уничтожена, азимут 322 градуса, дальность 12 км”. Анализ показал, что самолет был сбит первой же ракетой в 10 часов 22 минуты. На место падения самолета выехал наш замполит майор Гречаник. Район падения уже патрулировался кубинскими военными. Остатки У-2 — передняя часть с кабиной летчика и пилотом — упали в районе Банеса, а хвостовая у побережья, в залив...

...Через день-два получили известие: есть телеграмма министра обороны, мол, самолет сбит преждевременно, но на нас это никак не отразилось. Решение на уничтожение принималось не нами.

Оно было принято на КП группы советских войск на Кубе... Генералу армии Плиеву доложили об уничтожении самолета как о свершившемся факте. Он вспылил: мол, не дозвонились. Гречко парировал тем, что самолет уходил. Видимо, контраргументов против этого у командующего не нашлось, и он только отдал приказ ускорить сбор данных и подготовить шифровку министру обороны”.

Маршал Малиновский ограничился в ответ лаконичной телеграммой: “Вы поторопились”. Надо отдать должное проявленному в этой ситуации советским руководством хладнокровию.

Министр обороны США Макнамара был потрясен известием об уничтожении самолета. Было шестнадцать часов по вашингтонскому времени, когда о случившемся доложили Кеннеди. Почти одновременно пришло известие, что американский У-2 нарушил советскую границу в районе Кольского полуострова, стремясь уточнить дислокацию советских боевых кораблей. С советских аэродромов поднялись истребители, с американских тоже...

- Это война, — оценил обстановку Макнамара.

Сразу раздались возгласы из ближайшего президентского окружения:

— Надо немедленно начать бомбежку русских пусковых установок! Дальше медлить нельзя!

Однако Кеннеди, проявив завидную выдержку, остудил горячие головы:

— Давайте еще раз обсудим ситуацию не торопясь. Ведь цена ошибки высока непомерно.

На совещании, длившемся без малого два часа и протекавшего весьма эмоционально, президент не без труда, но все же убедил своих наиболее решительно настроенных помощников не спешить с началом войны.

— Меня беспокоит не первый шаг в эскалации, а то, что обе стороны сделают и четвертый, и пятый, а шестой делать уже будет некому, — говорил он, убеждая своих “ястребов”.

По окончании совещания министр юстиции Роберт Кеннеди немедленно помчался в советское посольство.

— В результате инцидента с У-2 обстановка вновь осложнилась до крайности, — заявил он Добрынину. — На президента осуществляется очень сильный нажим, чтобы он на огонь начал отвечать огнем.

— Но ведь это вы летаете над Кубой и тем самым провоцируете нас на открытие огня, — логично заметил советский посол.

— Мы не можем не летать. Ведь это единственное средство контроля за позициями ваших баллистических ракет! — почти в истерике воскликнул брат президента.

— Ну и что, — пожал плечами Добрынин. — Мы держим ракеты на Кубе, как и вы в Турции, но ведь мы не летаем над турецкой территорией.

После секундного замешательства Роберт Кеннеди все же нашелся с ответом:

— Мы не видим особых трудностей с выводом своих ракет из Турции, однако они размещены там по решению НАТО и убрать их оттуда можно будет не ранее как через четыре-пять месяцев!

Добрынин недовольно поморщился.

— Но мы готовы начать переговоры на основе ваших предложений, — поспешил заверить посла Кеннеди-младший. — Давайте еще раз попробуем договориться.

— Ответ будет дан вам завтра, — закончил недолгий разговор советский посол.

Едва срочная телеграмма с докладом Добрынина о только что произошедшей встрече пришла в Москву, она тут же была обсуждена на заседании Президиума ЦК КПСС.

— Товарищи! Момент чрезвычайно острый и нужен быстрый ответ, — начал без обиняков Хрущев.

Обсуждение послания было недолгим, а решение собравшихся единодушным. В послании подтверждалась готовность советской стороны выполнить все взятые ею обязательства по разрешению Карибского кризиса. Вместе с тем указывалось, что СССР, как и прежде, готов оказать Кубе помощь в отражении возможной агрессии. Общий тон послания был весьма сдержан и миролюбив.

Тогда же советские руководители приняли беспрецедентное в мировой практике решение. В связи с нехваткой времени ответ Москвы был передан открытым текстом прямо по радио.

Ответ Кеннеди не заставил себя ждать. Вашингтон без всяких раздумий тотчас объявил о своей полной готовности сообща искать выход из создавшейся непростой ситуации и самым внимательным образом обсудить все советские предложения.

США по-прежнему стремились выдернуть советскую “ядерную занозу”, СССР не менее их хотел сохранить Кубу и одновременно, пользуясь случаем, обезопасить себя со стороны Турции. Впереди предстояли долгие, трудные переговоры, но кошмар ядерного смерча уже переставал быть реальностью. 29 октября начался демонтаж советских ядерных ракет на острове Свободы, что тотчас отметила американская аэроразведка. Для ведения переговоров в Нью-Йорк вылетал заместитель министра иностранных дел СССР В. Кузнецов. Заявил о своем желании участвовать в столь важных переговорах как нейтральный посредник и генеральный секретарь ООН У Тан. Впереди были долгие и трудные переговоры.

НА ПРОРЫВ ИДЕТ Б-130

Первой наткнулась на цепь противолодочных сил США Б-130. Случилось это 23 октября южнее Бермудских островов. В ту пору о печально знаменитом треугольнике еще не было столь широко известно, как сегодня, но советским подводникам в тех проклятых Богом водах пришлось нелегко. Может, и вправду попавший в Бермуды обречен, если не на таинственное исчезновение, то уж во всяком случае на нелегкие испытания.

Наши подводники еще не знали, что едва их субмарины достигли зоны действия тогда еще совершенно новой американской системы СОСУС, каждый их шаг, каждое изменение курса становятся тотчас известны американцам. Под толщей воды по океанскому дну на многие сотни миль были раскинуты паучьи сети чутких электромагнитных кабелей, и едва подводная лодка пересекала хотя бы один из них, на береговые станции немедленно шел соответствующий сигнал. Еще один кабель — еще сигнал. После этого в район нахождения нарушителя спокойствия высылались самолеты и корабли. Фактически по теории это была даже не охота за загнанными под воду подлодками, а избиение загнанного в угол противника, так, по крайней мере, казалось поначалу американцам. На деле, однако, все оказалось иначе, и советские моряки в очередной раз показали всему миру, что им лучше всего удаются задачи невыполнимые!

В этом районе патрулировала  поисково-ударная группа «Браво» в составе эсминцев 24-й эскадры( «Блэдли», «Кепплер», «Чарльз С. Сперри») и авианосца «Эссекс». Линия дозора, как это обычно у американцев, носила вычурное наименование «Грецкий орех».

Первое время за Б-130 гонялось лишь несколько самолетов ПЛО “Нептун”. Успеха, впрочем, они не имели. Советская лодка удачно от них уклонялась, продолжая свой путь к Кубе. Но СОСУС есть СОСУС, и американцы, несмотря на все ухищрения командира подлодки, буквально висели на хвосте. Вскоре в район нахождения Б-130 стали подтягиваться и противолодочные корабли во главе с главным “загонщиком” — авианосцем “Эссекс”. Самолеты и вертолеты ПЛО буквально засыпали море сотнями сигнальных буев. И все же Б-130 по-прежнему оставляла противника ни с чем. Однако с каждым часом уклоняться становилось все трудней. Разряженная аккумуляторная батарея не давала подводной лодке развить ход более пяти узлов, и как бы виртуозно она ни маневрировала, через два-три часа преследователи вновь оказывались рядом.

Вспоминает бывший командир Б-130 капитан 1-го ранга в отставке Шумков: “Было очень тяжело. К тому же морально мы были очень напряжены. Буквально за сутки до нашей схватки с “Эссексом” внезапно затих эфир. Мы почувствовали, что “дело пахнет керосином”. От ГК ВМФ получили радиограмму: “Усилить бдительность. Оружие иметь в готовности к использованию”. Перешли на непрерывный сеанс радиосвязи. И вот тогда на нас обрушились американцы...”

Но прежде чем это произошло, на Б-130 случилась беда. Терпение людей бывает беспредельным, металл же имеет свой предел! Наступил такой предел и для вконец изношенных дизелей Б-130. В одну из вахт к Шумкову в центральный пост буквально ворвался командир электромеханической боевой части капитан-лейтенант Виктор Паршин:

— Все три дизеля не в строю! Идти можем теперь только на электромоторах!

Шумков побледнел, прекрасно сознавая, что значит прорываться сквозь весь американский флот с поломанными дизелями.

— Виктор Ильич, есть ли у нас надежда ввести в строй хоть один? — помолчав, спросил он командира БЧ-5.

— Трудно, — вздохнул Паршин. — На двух треснули главные распределители шестерен, на третьем же самая заурядная усталость металла. Тропики и большие нагрузки сделали свое дело, но будем стараться сделать все возможное!

История с одновременным выходом из строя дизелей на Б-130 вообще может служить сюжетом для отдельного, почти детективного повествования. Вспоминает бывший командир БЧ-5 Б-130 Виктор Ильич Паршин, капитан 1-го ранга в запасе: “К почти одновременной поломке зубьев шестерен приводов передних фронтов левого и среднего дизелей привела длительная работа дизелей при штормах с оголенными винтами. (Вот когда аукнулся скоростной график движения лодок на маршруте перехода! — В. Ш.) Для устранения этих неисправностей необходимо было иметь новые шестерни, которые в состав бортового ЗИПа, естественно, не входили, кроме того, как оказалось позже, этих шестерен не было даже на складах Северного флота. Новые шестерни лодка получила с завода лишь через полгода после возвращения в базу. К слову, все шестерни, поставляемые на лодки, оказались с браком. Когда их проверили светоскопией, то обнаружили массу микротрещин на зубьях. Так что можно сказать, что свою негативную лепту в исход нашего похода внес и Коломенский тепловозостроительный завод, гнавший этот брак массовым порядком”.

Нам не дано уже узнать, стало ли известно рабочим коломенского завода, что их халатность едва не стоила жизни десяткам моряков-подводников, чьи судьбы оказались на совести неизвестного халтурщика. Воистину: не было гвоздя — подкова отпала.

В ночь на 25 октября во время нахождения подводной лодки в надводном положении на зарядке аккумуляторных батарей вахтенный акустик доложил Шумкову, что прослушивает приближающиеся шумы винтов сразу с четырех направлений. Время от времени шумы внезапно прекращались, а затем возобновлялись вновь. Работа гидролокаторов, однако, не прослушивалась.

— Кажется, нас окружают, — пришел к невеселому выводу командир лодки. — Стараются не вспугнуть, наводясь лишь приборами ночного видения и шумопеленгаторами.

Внезапный крик снизу из центрального заставил находящихся на мостике невольно вздрогнуть:

— Корабли дали полный ход! Идут на нас!

— Срочное погружение! Все вниз! — скомандовал Шумков.

Спустя какие-то минуты Б-130 уже камнем проваливалась в глубину. Стрелка глубиномера дрожала на отметке 20 метров, когда над головами подводников раздался яростный рев винтов. И начались взрывы. Один... Второй... Третий. Это американцы забрасывали лодку глубинными гранатами, веля ей всплыть на поверхность. Одна из сброшенных гранат попала прямо в корпус. При ее взрыве люди невольно сжались. Казалось, что начали рваться уже глубинные бомбы. Но ведь бомбы — это уже война!

Беда, как говорится, одна не приходит. По закону подлости именно в момент погружения на Б-130 внезапно заклинило носовые горизонтальные рули. Ситуация сразу же стала критической. Всплывать нельзя, ведь никто не мог сказать: началась война или нет. На глубине, под бомбежкой и с заклиненными рулями тоже много не навоюешь. Неведомо каким чудом, но командиру все же удалось удержать лодку на необходимой глубине. Не успел Шумков стереть обильный пот с лица, как последовал доклад из шестого отсека:

— В отсек поступает вода!

— Шестой! Шестой! — рвал трубку “Каштана” командир. — Доложите обстановку!

Шестой молчал... Зато с надрывом ревели над головой винты американских эсминцев, да рвались у борта глубинные гранаты. Наверное, именно в такие минуты и седеют боевые командиры. Взгляд Шумкова упал на глубиномер. Стрелка показывала без малого 160 метров. Бывшие в центральном посту подводники видели, как нервно ходят скулы на обросшем щетиной, изможденном лице командира. Все смотрели на него. Именно командир должен был решить, что делать дальше. Оставаться на глубине? Но тревожно молчит шестой, кто знает, что сейчас происходит там? Всплывать тоже нельзя, ведь это значит подставить лодку под кованые форштевни эсминцев. И вдруг долгожданное:

— Центральный! Докладывает шестой! Течь ликвидирована!

По центральному посту пронесся общий вздох облегчения: “Обошлось!” Шумков взглянул на корабельные часы. С начала доклада о поступлении воды прошло всего лишь две минуты, но какими долгими и страшными показались они ему.

А в борт субмарины уже вовсю били импульсы американских гидролокаторов. Б-130 плотно держали в кольце сразу четыре эскадренных миноносца. Маневрируя по глубине и курсу, Шумков все же не прекращал отчаянных попыток вырваться из неприятельских “когтей”. Но все его усилия были напрасны. Американцы надежно держали загнанную лодку в поле своего зрения. Периодически эсминцы внезапно начинали смещаться по кругу, меняясь местами по часовой стрелке. Один из них, державшийся по корме, работал в активном режиме, то есть посылал импульсы. Остальные лишь внимательно прослушивали советскую подводную лодку, следя за изменением режима ее движения. Периодически с эсминцев спускали буксируемые акустические станции.

Многим позднее участник событий американский военно-морской историк Питер Хухтхаузен в своей книге «Октябрьская ярость» напишет, что командир преследовавшего Б-130 эсминца «Блэнди» Эд Келли очень боялся ответного удара.  На мостике он говорил Хухтхаузену:

- Если этот ублюдой запустит хоть одну штуку, мы заставим его выскочить из воды!

Из воспоминаний флагманского специалиста радиотехнической службы бригады контр-адмирала в отставке В. Сенина: “Гидроакустическую вахту на шумопеленгаторной станции МГ-10 и гидроакустической станции МГ-13 по полчаса мы несли впятером (три штатных гидроакустика, начальник РТС ПЛ капитан-лейтенант Чепрасов и я, флагманский РТС бригады). Чтобы у нас не было теплового удара, нам на получасовую вахту выдавали пол-литра воды, по температуре и вкусу похожую на мочу. Несмотря на это, гидроакустическая вахта неслась непрерывно, положение преследующих нас эсминцев непрерывно фиксировалось в вахтенный гидроакустический журнал, хотя он и был обильно залит нашим потом...”

Из книги Питера Хухтхаузена «Октябрьская ярость»: «Я стоял на мостике «Блэнди» и держал микрофон так, как обращаются с заряженным оружием. Обстановка взывает к немедленным действиям, подбадривал я себя, и мне, конечно, следует вмешаться.

Новый голос прогрохотал в радиосети. - Говорит сам «Топ Хэнд». С кем я разговариваю? Прием. - Голос был низким и властным. Я открыл было рот для ответа, но тут неожиданно рядом со мной оказался коммандер Келли, только что ворвавшийся в рубку. Он посмотрел на меня и, почувствовав, очевидно, мою нерешительность, по-особенному улыбнулся.

- Я займусь этим,- мягко произнес он и, к моему облегчению, взял микрофон и продолжил разговор: Говорит сам «ЭксклэмеЙшн». Продолжайте, «Топ Хэнд.

Я едва дышал. На моих глазах происходящее в рубке превращалось в почти хаос. Старший офицер штаба что-то обсуждал с коммодором; на высоких тонах вел разговор Келли, давая Главкому Атлантического флота свою оценку обстановки. И вдруг я услышал вызов в моих головных телефонах: - «Мостик, докладывает гидролокатор. У нас гидролокационный контакт, пеленг три четыре пять. Как поняли, мостик?» - Для меня все остановилось, но в крови пульсировало возбуждение. Мы постарались, выполняя то, что мы могли сделать лучше любого другого эсминца на флоте, и прихватили этого парня! Неожиданно я осознал, что от меня ждут ответа.

- Понял вас, гидролокатор, - и я завопил во всю силу легких: - Гидролокационный контакт, пеленг три четыре пять, классифицируется, предположительно, как подводная лодка! - Все глаза на мостике повернулись в мою сторону, после чего у меня возникло такое ощущение, что я голый стою в одиночестве на мостике.

Коммандер вдруг опять оказался рядом со мной, он сгреб рукой мое плечо и уставился на приковывающий внимание указатель выбора противолодочного оружия. Мне стало полегче.

- Скажите гидролокатору, что мне нужна оценка, немедленно!- гаркнул Келли.

Весь мир неожиданно сфокусировался на авианосце «Эссекс» и нашей поисково-ударной группе. Согласно боевому приказу, мы должны были дать подлодке сигнал всплыть и идентифицировать себя.

Атмосфера на мостике стала еще напряженнее. Коммодор Моррисон разговаривал в однополосной радиосети высшего командования со штабом Атлантического флота, имевшего позывной «Топ Хэнд». Я слышал, как Моррисон нервно выговаривал с мостика:

- «Топ Хэнд», «Топ Хэнд», я «Абигейл Зулу"... «Эксклэмейшн» поддерживает гидролокационный контакт с, предположительно, советской подводной лодкой. предположительно, класса «Фокстрот».

Наш доклад уже был направлен ранее «Аделфи», т.е. командующему ударной группой, но в связи с важностью и в силу других причин, командный центр Атлантического флота напрямик связался с «Блэнди», и теперь коммодор Моррисон разговаривал напрямую, не кодируя переговоры, с корреспондентом, чей голос, полагали мы, принадлежал самому адмиралу Денисону, Главкому Атлантического флота. Пройдя до этого не один инструктаж по безопасности связи, я был поражен тем, что в сети высшего командования используется открытый радиообмен, и любой, у кого имеется настроенный на эту частоту радиоприемник, может прослушивать переговоры.

- Вахтенный офицер,- произнес Келли необыкновенно приглушенным голосом, -пусть сюда поднимется Гэри Ладжер и сменит вас. Бассет, вы установили контакт с лодкой и поработали с ней, теперь ступайте вниз, выпейте чашку кофе и быстро сделайте «пи-пи», а потом возвращайтесь. Жду вас через десять минут. - Он говорил абсолютно серьезно, полностью контролируя ситуацию.

Я никогда не забуду звон колокола и шум боевых расчетов, занимающих посты... На тренировках мы отработали это наизусть. Когда шум бегущих ног разорвал тишину ранней утренней вахты, я все еще стоял на мостике с головными телефонами. Мои обязанности заключались в обеспечении непрерывной связи между гидролокатором и мостиком, центром боевой информации и главной батарейной площадкой, на которой находился офицер по оружию, могущий управлять оттуда огнем всех видов оружия - как противолодочного («Хеджехог», торпеды, глубинные бомбы), так и артиллерийского (главный калибр - пятидюймовые орудия, и вспомогательный калибр - трехдюймовые).

Минеры зарядили пусковые установки противолодочных реактивных снарядов «Хеджехог» боевыми частями с взведенным взрывателем; боевые торпеды заменили учебные торпеды «Марк 32» на торпедных аппаратах в средней части эсминца. Мы все на постах надели снаряжение по боевому расписанию. Посмотрев вниз с открытого мостика, я увидел пусковые установки «Хеджехог» на торпедной палубе ниже мостика и смог разглядеть реактивные снаряды защитного цвета с желтой надписью «боевая взрывчатка» и тупоносые, с насечкой, поблескивающие в смазке взрыватели. Именно тогда большинство из нас впервые краем глаза увидели настоящий снаряд «Хеджехог», а не нарисованный на учебном плакате тренажера противолодочной войны в Ньюпорте».

В этот момент Шумков решился на отчаянный шаг. Неожиданно для американцев Б-130 описала полную циркуляцию и взяла курс прямо к побережью США. Не ожидавшие такой прыти от, казалось бы, загнанной субмарины, эсминцы сразу же отстали и потеряли лодку из поля зрения.

— Эх! Сейчас бы нам полный ход! — махнул в бессилии рукой Шумков. — А куда сейчас с разряженной батареей. Ползем что краб по дну!

Вспомним, что перед выходом в море командир с механиком ставили вопрос о замене своей старой аккумуляторной батареи, прекрасно понимая, что на ней много не наплаваешь. От них тогда лишь отмахнулись. И вот теперь “былое недосмотрение” выходило подводникам боком. Вспоминает командир БЧ-5 капитан 1-го ранга в запасе В. Паршин: “При всплытиях и попытках подзарядки аккумуляторной батареи в ночное время из-за высокой температуры забортной воды и воздуха температура электролита батареи очень быстро достигала предельных норм, при которых зарядку необходимо прерывать или проводить меньшим током более длительное время, которого нам и так не хватало из-за большой насыщенности американских ПЛО. Емкость заряженной батареи же очень быстро снижалась из-за ее большого срока службы, а это в свою очередь сильно ограничивало возможности нашего маневрирования и скрытности”.

Из книги Питера Хухтхаузена «Октябрьскя ярость»: «Утро, среда 31 октября 1962 года. 480 миль юго-восточнее Бермудских островов. Проделав часть пути в компании с «Блэнди», капитан 2 ранга Шумков почувствовал себя уверенно, зная, что кто бы ни был командиром эсминца, он во всех ситуациях действовал корректно, был внимателен в соблюдении мер безопасности и настырен в преследовании. Теперь лодка находилась на поверхности и, из-за поломок, обладала ограниченными возможностями только одного дизеля, дававшего пониженный уровень мощности на выходе; лодка шла на скорости всего полтора узла, что было явно недостаточно для того, чтобы оторваться от американских сил.

«Блэнди» имел возможность быстро получить авиационную поддержку. Несколько раз, при увеличении волны, эсминец увеличивал дистанцию до двух тысяч метров, оставаясь слева и сзади от кормы «Б-130». Шумков был уверен, что это делалось для того, чтобы эсминец мог держать их в зоне хорошей радиовидимости своего радиолокатора при плохой визуальной видимости при шквалистом ветре. Американцы теперь наверняка были в курсе того, что на лодке имеется какая-то механическая проблема, но Шумков был уверен, что всей серьезности их положения они не понимали. Шумков постарался не передавать никаких сообщений, которые могли бы быть использованы для выяснения подробностей поломки дизелей. Связист Шумкова уже сорок два раза передавал на коротких волнах кодированный доклад об обстановке, и только потом получил подтверждение в приеме телеграммы из Москвы.

Сначала это было всего лишь квитанция в приеме телеграммы без каких либо указаний. Потом, через сорок восемь часов, в течение которых лодка шла куром на северо-восток со скоростью полтора узла, «Б-130» получила приказание осуществить рандеву со спасательным буксиром СС-20 «Памир». Они позже узнали, что ГШ ВМФ продолжал включать приказания для «Б-130» во все боевые телеграммы для остальных лодок бригады, тем самым держа лодки в неведении относительно истинного местоположения и действительного состояния лодки Шумкова. Дубивко, командир «Б-36» и приятель Шумкова, на самом деле считал тогда, что «Б-130» действует совсем рядом с назначенным его лодке районом патрулирования. Это могло кончиться совсем плохо для Дубивко, потому что, когда лодка Дубивко имела пассивный гидролокационный контакт, то они сочли этот контакт лодкой Шумкова. Гораздо позднее Шумков узнал, что еще немного - и это бы дорого обошлось Дубивко, когда его лодку под РДП первый раз обнаружил ЭМ ВМС США «Чарльз П. Сесил».

Шумков никогда не понимал до конца, по каким причинам (помимо, наверное, соображений безопасности), Москва держит в неведении остальные лодки. Естественно, в бригаде знали, где они находились, и единственным объяснением включения их в приказы бригады было стремление заставить американцев поверить, что в районе действует больше подводных лодок, чем их было на самом деле. В течение суток, последовавших за всплытием «Б-130», «Блэнди» был ее единственным спутником, не считая эпизодических прилетов базовых патрульных самолетов дальнего действия. Этими самолетами были, как правило, «P2V» с базы авиации ВМС в Джексонвилле, штат Флорида.

Утром следующего дня состав компании, сопровождающей советскую подводную лодку, увеличился.

- Командир, шумопеленгаторы дают контакт на пеленге один восемь ноль,- пропел оператор гидролокатора. Шумков в это время находился на штурманском мостике; он разрешил экипажу отправлять наверх, в рубку, одновременно трех человек, чтобы они глотнули свежего воздуха, и, если повезет и налетит шквалистый ветер с дождем, постояли под теплыми струйками.

-Понял. Доложите данные по допплеровской станции.

Через несколько секунд последовал ответ. - Доплеровская станция включена. Контакт имеет два винта и приближается на скорости двадцать узлов.

Шумков терпеливо ждал; наконец, через несколько минут пришел доклад и от вахты радиоперехвата. - Командир, контакт вызывает «Блэнди» в тактической противолодочной радиосети. Контакт идентифицируется как эсминец «Кепплер», он также входит в состав 24-й эскадры эсминцев ВМС США».

Давая всего лишь каких-то три узла, Б-130 медленно, но упорно уходила от преследователей. Тем временем, взбешенные упорством советской субмарины, американцы приступили к классической схеме поиска. Действовали как на полигоне! Встав строем фронта, эсминцы начали как гребенкой тщательно прочесывать милю за милей. С “Эссекса” была поднята вся авиация, которая также бросилась искать ускользнувшую лодку. Масштабная облава продолжалась более четырех часов. Наконец акустик подводной лодки доложил командиру:

— Слышу работу гидролокатора!

— Выследили поганцы! — поморщился Шумков. — Будем маневрировать!

Мечась в глубине, Б-130 упрямо пыталась оторваться от преследования, словно раненная рыба от стаи настигающих ее хищников. Но к этому времени более полутора узлов лодка дать уже не могла. Скоро субмарина снова была взята в плотное кольцо. Теперь заряда батареи на Б-130 хватало только на то, чтобы как-то поддерживать глубину и курс. В целях экономии электроэнергии Шумков приказал отключить все вспомогательные приборы и механизмы, свет и даже камбуз. Последние трое суток люди на лодке существовали почти в сплошной темноте, питаясь лишь баночным компотом. В спертой духоте отсеков, в жаре, загазованности, повышенном давлении и большой влажности находиться было практически уже невозможно. Экипаж держался исключительно на энтузиазме и мужестве.

И вот, наконец, доклад командира электромеханической боевой части, которого Шумков давно уже ждал с дрожью в сердце и, честно говоря, боялся.

— Аккумуляторные батареи разряжены полностью. Надо всплывать.

Разумеется, в такой ситуации всплывать просто необходимо, иначе лодка навсегда может остаться в черном безмолвии глубины. Но что будет с лодкой и людьми дальше? Американцы пока не бомбят, и есть надежда, что войны пока нет. Но все равно, кто знает, что у них на уме и какие указания они получат от своего начальства, когда увидят всплывшую беспомощную лодку? И наконец, что будет с подлодкой дальше, даже если американцы не предпримут попыток к ее уничтожению? Ведь дизели не в строю, зарядить без них батареи не представляется возможным. Ветром лодку начнет неумолимо сносить к побережью США. А на борту нет даже парусов!

Было около девятнадцати часов по московскому времени 26 октября, когда над водами Западной Атлантики в пузырях пены показалась рубка Б-130. Едва всплыв, лодка была тотчас же окружена американскими эсминцами. Впереди и чуть справа в полутора милях держался флагман поисковой группы эскадренный миноносец “Кэплер”. В кильватер ему еще один эсминец. Третий держался от лодки справа по корме и, наконец, четвертый эсминец с опущенной буксируемой гидроакустической станцией нагло подошел буквально к борту подводной лодки.

— Специалиста СПС ко мне! — скомандовал Шумков, едва поднялся наверх и оценил обстановку. — Записывай! Вынужден всплыть. Широта...Долгота...Окружен четырьмя эсминцами США. Имею неисправные дизели и полностью разряженную аккумуляторную батарею. Пытаюсь отремонтировать один из дизелей. Жду указаний.

Радио в Москву с борта лодки непрерывно передавали в течение шести часов. Все это время беспомощная субмарина качалась на волнах в окружении стаи эсминцев. Радиограмму передавали семнадцать раз. Наконец пришел ответ. Главный штаб ВМФ давал указания по организации борьбы за живучесть, передал, что к Б-130 уже спешит посланное ей на выручку спасательное судно СС-20.

А тут и механик доложил, что мотористы ввели в строй средний дизель. Сразу стало легче. Немедленно полностью продули балласт. Дали трехузловый ход и начали заряжать аккумуляторные батареи. На американцев старались не обращать внимание, пропадите вы пропадом! Теперь курс лодки был на норд-ост, домой!

В районе Азорских островов Б-130, следовавшая с неизменным эскортом американских эсминцев, встретилась со спасателем СС-20. Погода была штормовая. Начали заводку буксира. Первая попытка не удалась. Толстый стальной конец лопнул под напором ветра как нитка. Не удалась и вторая попытка завести капроновый трос, который также лопнул, просвистев над головами носовой швартовой команды подводной лодки. После долгих мучений буксир все же завели, сделав его комбинированным из остатков стального и капронового тросов. Так, на буксире спасательного судна, зарываясь по самую рубку в штормовую волну, Б-130 двинулась домой в Кольский залив.

ОДИССЕЯ Б-36

Б-36 столкнулась с американскими кораблями сразу же после прохода Бермудских островов. Однако перед этим лодку ждало еще одно испытание. У старшины команды гидроакустиков Панкова внезапно начался приступ сильных болей в животе. Врач лодки капитан медицинской службы Буйневич, осмотрев старшину, поспешил в центральный пост к командиру.

— Ну что? — поднял на врача запавшие от хронического недосыпания глаза капитан 2-го ранга Дубивко.

— Острый аппендицит! Надо срочно резать!

— Надо, значит, надо, — кивнул командир. — Готовь кают-компанию под операционную!

Операция была проведена успешно, но, стремясь обеспечить при ее проведении минимальную качку, Дубивко распорядился сбросить ход до трех узлов, и теперь Б-36 сильно отстала от графика движения.

— Делать нечего. Всплываем в надводное положение! — распорядился командир, натягивая канадку. — Сейчас мало не покажется.

А наверху творилось нечто страшное. Океан кипел штормом. Огромные тридцатиметровые волны в каком-то неистовстве то подбрасывали подлодку, точно щепку, куда-то под небеса, то вдруг, наоборот, швыряли вниз в сумасшедшую круговерть взбесившегося океана. Крен субмарины достигал временами пятидесяти градусов. Все летало от борта к борту: люди и посуда, битые плафоны и банки регенерации. Не известно, молился ли кто из подводников, чтобы не сорвало с фундаментов дизели, но то, что каждый с замиранием сердца ждал, встанет ли лодка из очередного крена, это точно. Техника, к счастью, выдержала и этот страшный экзамен. Войдя в график движения, Дубивко немедленно увел свой корабль в глубину, и только здесь подводники смогли хоть немного перевести дух после пережитого.

И вот теперь акустик обнаружил прямо по курсу подводной лодки сразу три американских эсминца. Корабли, работая на всю мощь своими акустическими станциями, шли строем фронта, явно ища наши лодки. Взвесив все “за” и “против”, многоопытный Дубивко тут же рассчитал маневр уклонения. Оглушенные работой собственных станций, американцы так и пронеслись мимо затаившейся подлодки. Первая встреча дала и первый опыт. Когда шумы эсминцев исчезли, командир вызвал старпома и замполита, поделился с ними своими первыми впечатлениями:

— Посмотрите, что происходит. Работу УЗПС мы услышали здесь гораздо раньше, чем шум винтов, а ведь обычно происходит как раз наоборот. Думаю, что это лишнее подтверждение того, что в здешних водах гидроакустика имеет колоссальную дальность. Это одновременно осложняет, но и облегчает нашу задачу. Судя по действиям, американцы еще толком не знают о нашем присутствии и ищут наобум. Поэтому сейчас наши козыри: бдительность и осторожность! Прошу вас это учесть в работе.

А вскоре и новое подтверждение необычной гидрологии. В центральном раздался взволнованный голос акустика:

— Товарищ командир! Слышу работу ГАС! Дистанция...

Названная акустиком дистанция была настолько огромной, что намного превышала максимальные пределы, заложенные в ТТД лодочной станции.

— Неплохо! — отреагировал Дубивко. — Уклоняемся!

Так, крадучись, Б-36 пробиралась все дальше и дальше, успешно минуя бесчисленные поисковые группы американцев. Трудно поверить, но советские подводники в блестящей импровизации настолько грамотно использовали местные природные условия, что обманули американцев, которые осваивали здешние воды в течение многих десятилетий.

В назначенное время подводная лодка прибыла в исходную точку форсирования пролива Кайкос, известного коварностью своих рифов. О занятии позиции, всплыв ночью, доложили в Москву. Где-то в черноте южной ночи дышали ароматом цитрусовых рощ Багамы. Главный штаб ВМФ дал радиограмму: “Форсировать пролив Кайкос под РДП”. Погрузившись, оставив над волнами лишь длинный хобот всасывающего воздух “шнорхеля”, Б-36 начала осторожно входить в оскаленный скалами зев пролива. Когда же она вновь подвсплыла на следующий сеанс связи, получили новую радиограмму: “Отойти от пролива и занять позицию радиусом 60 миль у входа в Кайкос в Ш... Д...” В кабинетах большой политики сейчас решали большие вопросы, стиснутым теснотой отсеков подводникам оставалось лишь гадать, что же происходит сейчас наверху и как решится их судьба?

Подобные указания о занятии определенных позиций получили и остальные лодки. Может показаться невероятным, но Главный штаб ВМФ, уже будучи осведомленным о том, что Б-130 Шумкова с вышедшими из строя дизелями и окруженная со всех сторон американскими эсминцами отходит на ост, без всяких эмоций нарезал ей боевую позицию у пролива Кайкос, сообщив об этом командирам трех остальных подлодок. Почему произошла эта нелепица, остается только догадываться... Однако эта халатность операторов ГШ вскоре едва не привела к самым трагическим последствиям...

Получив полагавшуюся ему информацию, командир Б-36 тотчас нанес позиции всех четырех лодок бригады в соответствии с переданными координатами на карту обстановки. При этом мифическая позиция Б-130 оказалась всего лишь в ста милях южнее позиции Б-36. Разумеется, что капитан 2-го ранга Дубивко, ничего не зная, что же на самом деле случилось с лодкой Шумкова, пребывал в твердой уверенности, что с южных румбов его надежно прикрывает боевой товарищ.

Связь с Москвой все время была неустойчивой. Передача каждой радиограммы превращалась в сплошное мучение. При этом, регламентируя разную мелочевку, Главный штаб упорно молчал о главном — о военно-политическом положении вокруг Кубы. Правда, кое-какую информацию все же удавалось иногда выуживать из эфира радиоразведкой. Новости же были самые тревожные: на Кубе находятся наши ракеты с ядерными боеголовками, американцы готовят мощный десант на остров, на Флориде вовсю строят бараки для предполагаемых советских пленных, главком ВМФ СССР установил четырехчасовую готовность для всего флота, американцы сосредоточили вокруг Кубы все свои противолодочные силы.

К этому времени сильно ухудшились и условия обитания на лодке. Температура в отсеках достигала уже шестидесяти градусов. У аккумуляторных батарей были все шестьдесят пять. Вахтенные у механизмов через 15—20 минут теряли сознание, поэтому их меняли через каждую четверть часа. Из-за высокой температуры и влажности, когда тело не успевает выделять пот, на теле у людей обильно появлялись наполненные жидкостью пузыри, лопавшиеся даже при легком прикосновении, превращая тела в сплошные кровоточащие раны. Началось быстрое обезвоживание организма. Многие потеряли больше половины своего веса и теперь походили на живые скелеты, чем на тех здоровяков, какими уходили в поход. Корабельный врач капитан Буйневич пытался облегчить страдания людей, но много ли он мог сделать? Держались лишь на энтузиазме да на компотах, которые пили вместо завтрака, обеда и ужина. Однако несмотря на весь драматизм положения, ропота и истерик не было. Стиснув зубы, экипаж Б-36 делал свое дело, понимая, что, может быть, завтра от их опыта, выдержки и мужества будет зависеть судьба мира. Единственной просьбой, с которой иногда подводники обращались к своему командиру, была просьба хоть немного посидеть в концевых отсеках, где температура была на несколько градусов ниже, чем в центральных.

Сильно затрудняло скрытность нахождения на позиции и распоряжение ГШ ВМФ о незыблемых четырехчасовых сеансах связи. Столь частое всплытие на перископную глубину для связи при высокой прозрачности моря и то и дело появлявшихся самолетах ПЛО делало каждый такой сеанс настоящей пыткой для командира. Едва Б-36 успевала принять очередную ничего не значащую радиограмму, как на нее из облаков вываливался очередной “Нептун” или “Орион”, забрасывая воду гидробуями и взрывными пакетами. Затем лодка долго и трудно отрывалась от назойливого соглядатая, но лишь для того, чтобы через какие-то четыре часа вновь явить себя супостату. Так проходил день, а ночью Дубивко в пять-шесть заходов, то всплывая, то погружаясь, заряжал аккумуляторные батареи, чтобы на следующий день начать все сначала.

А вскоре американцы опять надолго потеряли Б-36. Капитан 2-го ранга Дубивко блестяще использовал особенности гидроакустики экваториальных вод, уклоняясь от надводных кораблей, применяя исключительно режим шумопеленгования. Американцы заволновались. Зная, что советская подводная лодка находится где-то в данном районе и уйти ей отсюда пока нельзя, они тоже изменили свою тактику. Расчет сделали на ночное время, когда дизельная подводная лодка должна была обязательно всплывать на зарядку батарей. Силы и средства у ВМС США для этого имелись.

По всему району предполагаемого нахождения Б-36 разошлись эсминцы радиолокационного дозора. Потушив ходовые огни и застопорив ход, они, как охотники в засаде, поджидали свою добычу. Первая ночь результата не дала, вторая — тоже: Дубивко был осторожен. Но бесконечно находиться под водой Б-36 не могла. Ловушка рано или поздно, но должна была сработать, и она сработала!

В одну из ночей, когда всплывшая на поверхность океана Б-36 “била зарядку”, раздался крик вахтенного гидроакустика мичмана Панкова:

— Слышу резкий шум винтов эсминца! Есть импульсы излучающей станции! Дистанция минимальная!

А ведь Дубивко с вахтенным офицером только что несколько раз внимательно осматривали горизонт. Видимо, эскадренный миноносец, затаившись в темноте, обнаружил лодку своей шумопеленгаторной станцией и, подпустив поближе, затем ринулся в атаку.

— Срочное погружение! — скомандовал Дубивко. Будто брошенный в воду камень, “тридцать шестая” стала проваливаться в глубину.

— Шум эсминца раздваивается! — доложил Панков. — Один быстро смещается в корму. Второй, набирая ход, идет на нас!

Командир вытер ладонью градом катившийся со лба пот. Ясно, американец бросился на таран. Но не успел, мастерство командира советской субмарины и слаженность экипажа сделали свое дело. Когда над головой подводников раздался оглушающий грохот винтов, стрелка глубиномера показывала уже сорок метров. Моряки переглядывались, повеселев, — обошлось!

Непроницаем был лишь Дубивко. Его мучила мысль: почему раздвоился шум? Мелькнула внезапная догадка: ведь эсминец подстерегал лодку с южных румбов, оттуда, где должна была согласно распоряжению Москвы находиться Б-130. “Скорее всего, — не без оснований предположил командир Б-36, — американец поймал “сто тридцатую”, а затем, внезапно обнаружив еще и Б-36, растерялся, затем же бросился на нас”. Этим, вероятно, воспользовалась “сто тридцатая” и пошла на отрыв. Но ведь на ней вконец изношенная аккумуляторная батарея и кто знает, сколько сможет она еще продержаться, не всплывая под водой?

И Александр Дубивко решился на то, что подсказывало ему чувство товарищества и взаимовыручки. Так поступали российские моряки старших поколений, так поступил и он, боевой командир-подводник послевоенной эпохи. Дубивко решил прикрыть отход “сто тридцатой” собой. Если бы только он мог знать, что лодка Шумкова уже давно идет на буксире домой, что южная позиция пуста и что приносимая им жертва во имя спасения боевых товарищей абсолютно напрасна. Увы, командир Б-36 об этом ничего не знал...

Лишь по возвращении домой ему станет известно, что “сто тридцатой” рядом не было, а истинной причиной раздвоения шума была торпеда. Жизнь всего экипажа Б-36 висела тогда на волоске. Подводников спасло лишь то, что подводная лодка в этот момент стремительно погружалась и торпеда попросту не успела навестись. Поняв, что торпедная атака не удалась, командир американского эсминца бросился таранить Б-36... О своем предположении командир немедленно доложил прибывшей в Полярный московской комиссии, но инспектора от Дубивко попросту отмахнулись, их больше волновали вопросы иные — искали виновных.

Но все это будет еще впереди, а пока капитан 2 ранга Дубивко, дразня американский эсминец, уводил его все дальше за собой на север, спасая несуществующую Б-130. Более двух часов вел за собой преследователя Дубивко. А затем на помощь эсминцу подоспело еще два корабля и, окружив “тридцать шестую”, они взяли ее в плотное кольцо. С этого момента положение нашей подводной лодки сильно осложнилось. Один час сменял другой, но американцы не отставали. Периодически они давали команды на всплытие бросанием гранат и взрывпакетов. Отчаянные попытки Б-36 оторваться ни к чему не привели, прежде всего, из-за невозможности погружаться на глубины более семидесяти метров (мешало повреждение верхней крышки ВИПСа). Неравная схватка длилась около двух суток. Когда аккумуляторные батареи полностью разрядились, командир вызвал к себе в центральный пост ближайших помощников: старпома, замполита и механика.

— Дальше оставаться под водой невозможно. Нас пока не бомбят, а значит, войны между СССР и США нет. Предлагаю всплывать. Исправим повреждения, зарядим батареи и попробуем оторваться. Есть иные предложения? — Дубивко обвел офицеров долгим взглядом.

Других предложений ни у кого не было. Офицеры единодушно поддержали своего командира.

— Значит, решено, — подытожил командир. — Всплываем!

Всплыли. Выскочивший на ходовой мостик сигнальщик поднял на флагштоке краснозвездный советский Военно-морской флаг. Американцы были совсем рядом. Флагманский эсминец “Чарльз Б. Сесил” шел почти впритирку, борт в борт. Немедленно сделали донесение в Москву о своем всплытии и складывающейся вокруг лодки ситуации. Ответа не получили. Передали радиограмму еще раз. Снова без ответа. Только после сорок восьмой (!) передачи пришла ответная квитанция. Было абсолютно ясно, что американцы попросту забивают работу нашей радиостанции помехами.

С “Сесила” с издевкой передали ратьером на русском языке: “Нужна ли помощь?”

— Вежливые! — хмыкнули разом стоящие на ходовом мостике “тридцать шестой”.

С подводной лодки ответили на эсминец: “Благодарю. В помощи не нуждаюсь. Не мешайте моим действиям”.

Вняв требованию подводников, “Чарльз Б. Сесил” отошел в сторону метров на сто пятьдесят, но орудия его по-прежнему были наведены на советскую подводную лодку. Непрерывно работала на эсминце и гидроакустика, цепко держа Б-36 в своих невидимых щупальцах. Более чем на полтораста метров “Сесил” так и не отходил. Американцы прекрасно понимали, что эта дистанция является мертвой зоной для советских торпед. Ведь в любой момент могла последовать команда на уничтожение советской лодки.

Впоследствии американцы признают, что подъем в надводное положение Б-36 им дался нелегко. Шутка ли, целая флотилия кораблей в почти идеальных условиях затратила на эту операцию целых 36 часов! И все же командовавший этой поисковой группой командор был награжден медалью за “хорошую координацию противолодочных сил”.

Вдали на горизонте четко вырисовывался огромный профиль авианосца. Сменяя друг друга, над лодкой постоянно висели вертолеты. Спустя час после всплытия Б-36 группа радиоперехвата зафиксировала текст личного указания президента Кеннеди командиру “Сесила”: “Всплывшую русскую подводную лодку держать всеми силами и средствами”.

— Ого, какие мы теперь знаменитые! — оживились подводники. — Сам президент США за нас волнуется!

— Думаю, что придется нам скоро его огорчить, — сказал стоявшим рядом на мостике вахтенному офицеру и сигнальщику Дубивко. — Сделаем Кеннеди “козу”! Вот только зарядим аккумуляторы.

Однако быстро зарядить батареи не удалось. Виной тому была их высокая, до 65є температура. Поэтому первые несколько часов после всплытия подводники усиленно вентилировали отсеки, снижали температуру аккумуляторных батарей. Сама зарядка тоже шла с периодическим прерыванием на очередное вентилирование. Одновременно починили и закрыли доставившую столько неприятностей крышку ВИПСа. Спустя тридцать шесть часов после всплытия на поверхность океана Б-36 была полностью готова к отрыву. Вариантов и предложений о том, как его осуществить, предлагалось немало. Дубивко внимательно выслушал все, затем приказал:

— Разворачиваемся и берем курс на Кубу!

Американцы сразу заволновались. Эсминцы резко прибавили ход, но потом немного успокоились. Скорее всего, получили сообщение, что Б-36 уже готовилась впечатляющая встреча с главными противолодочными силами ВМС США. Однако у Дубивко были несколько иные планы.

Командир вызвал к себе начальника РТС капитан-лейтенанта Жукова и старшину команды гидроакустиков мичмана Панкова.

— Вам, ребята, задача особая, — обратился командир. — Забить станцию американца.

Жуков с Панковым быстро настроили передатчик гидроакустической станции “Свияга” на частоту работы ГАС “Сесила”. Сам Дубивко неотлучно находился на верхнем мостике и, когда очередная группа вертолетов улетела от лодки на дозаправку, а другая еще не подлетела, дал команду:

— Срочное погружение!

Спустя несколько секунд на глазах оторопевших американцев “тридцать шестая” скрылась в бурунах пены. Едва погрузившись, Дубивко тут же резко изменил курс и поднырнул под эсминец, затем на полном ходу ушел на двухсотметровую глубину. В это время Жуков с Панковым, включив на полную мощь передатчики, на некоторое время забили частоту американских станций. Затем командир Б-36 заложил своей подлодке такой вираж, что ему, наверное, позавидовали бы и видавшие виды летчики-истребители. Еще раз круто изменив на 180є курс, “тридцать шестая” окончательно вырвалась на свободу. Где-то далеко метались американские эсминцы, так и не оправдавшие ожиданий своего президента. Уже в сумерках, подвсплыв, Б-36 дала радиограмму в Москву. На этот раз, к счастью, квитанцию получили сразу.

Никаких новых указаний относительно своих действий подводная лодка от Главного штаба ВМФ так и не получила. Это значило, что Б-36 надлежало снова вернуться на определенную ей ранее позицию. Однако теперь, набравшись опыта в “общении” с американскими противолодочниками, Дубивко заряжал аккумуляторные батареи ночью в позиционном положении без хода и огней или же под РДП, крутясь на маленьком пятачке.

День 7 ноября встречали примерно в трехстах милях от Багамских островов. Едва замполит собрал свободных от вахты на торжественное собрание в честь годовщины Октябрьской революции, последовал доклад командира электромеханической боевой части:

— Вышли из строя оба бортовых дизеля.

Вспоминая об этом по прошествии многих лет, капитан 1-го ранга в отставке Дубивко скажет: “Здесь сказалась как усталость механизмов, так и усталость личного состава. Что вы хотите, люди неделями несли вахту в полуобморочном состоянии!”

С оставшимся в строю средним дизелем аккумуляторные батареи можно было заряжать теперь только в позиционном положении. Так и держались на боевой позиции дальше: ночью без хода в позиционном положении заряжали батареи. Днем же в подводном положении  производили поиск и слежение за американскими кораблями.

А спустя трое суток новый неприятный сюрприз. В нарезанную для Б-36 позицию пришел вертолетоносец “Тетис Бей”. По-хозяйски расположившись в самом ее центре, он обстоятельно приступил к поиску подлодки своими вертолетами. Одной подводной лодке тягаться с сотней вертолетов трудно, а оставаться в радиусе их действия и опасно. В этих условиях Дубивко принял единственно верное решение — уступить позицию “Тетису”. Спустившись на сотню миль южнее и не будучи при этом обнаруженным, Б-36 находилась по-прежнему в немедленной готовности к началу боевых действий. Не теряя из вида вертолетоносец, “тридцать шестая” как тень следовала в отдалении за ним. Может показаться удивительным, но подводная лодка так и осталась невидимой для американцев. Кстати, этот вполне разумный маневр Дубивко с отходом от вертолетоносца также будет впоследствии поставлен ему в вину.

Так необнаруженной и готовой к немедленной атаке и провела оставшееся время на позиции Б-36 до получения сигнала о следовании в родную базу.

Б-59: ДЕРЖАТЬСЯ ДО КОНЦА!

Б-59 вошла в район действия американских противолодочных сил 25 октября. Обстановка сразу же резко осложнилась. Теперь при каждом подвсплытии подводной лодки даже на перископную глубину обнаруживался сигнал работающих локаторов. То и дело прослушивались импульсы гидролокаторов да сотрясали прочный корпус разрывы глубинных гранат. В рубке гидроакустиков стояла сплошная какофония — одновременно прослушивались шумы восьми — десяти кораблей ВМС США.

Первые двое суток Б-59, успешно уклоняясь от нежелательных встреч, продолжала настойчиво продвигаться по своему маршруту. Когда же 27 октября в сумерках командир лодки капитан 2-го ранга Савицкий решил подвсплыть в позиционное положение для неотложного ремонта поврежденной штормом наружной захлопки дизеля, из облаков на подлодку буквально с ревом свалился четырехмоторный “Нептун”. Б-59 сразу же ушла на глубину, но к месту ее нахождения уже спешили наведенные патрульным самолетом корабли. Вскоре началась погоня. Все попытки Савицкого оторваться от преследования ни к чему не привели. К тому же подводников вновь подвела низкая плотность аккумуляторных батарей. Американцы следовали за Б-59 неотступно. И тогда, посоветовавшись, Савицкий и начальник штаба бригады капитан 1-го ранга Архипов приняли решение о всплытии, чтобы, зарядив батареи, снова попытаться оторваться от назойливого эскорта.

Вспоминает вице-адмирал в отставке Архипов: “Всему личному составу была объяснена обстановка, сложившаяся вокруг подводной лодки, разъяснено, что не исключаются провокационные или боевые действия сил ПЛО США против нас, что радиосвязь подводной лодки с береговым КП отсутствует и личный состав должен быть готов ко всему, в том числе и к использованию торпедного оружия против кораблей США. Было видно, как сильно изнурены люди”.

Вообще неприятности преследовали Б-59 почти весь поход. Несмотря на то что экипаж делал все возможное, техника, абсолютно неприспособленная к тропическим условиям, то и дело выходила из строя: засаливались водяные холодильники дизелей, рвались резиновые уплотнения дизельных захлопок, то и дело ломались дизели и электрокомпрессоры.

Дышать в отсеках было невыносимо тяжело. Помимо нестерпимой духоты и влажности, процентное содержание углекислого газа доходило до 1,2, то есть достигло предельного, когда людям уже почти нечем дышать. Все чаще и чаще стали терять сознание матросы и офицеры. Из-за ограниченного запаса пресной воды ее выдавали членам экипажа всего лишь по одному стакану в день.

Вице-адмирал в отставке Архипов: “...Никто не предъявлял каких-либо жалоб или недовольства. Трудно было не восхищаться спокойствием людей, пониманием ими всей сложной и опасной ситуации, готовностью идти на самопожертвование ради выполнения задачи. Не могу вспомнить ни одного факта, который бы омрачил чувство преклонения перед каждым матросом, старшиной, офицером за их высокий дух, патриотизм и мужество”.

Ранним утром 28 октября, полностью разрядив свои аккумуляторные батареи, Б-59 всплыла. На свежем ветру забилось поднятое бело-голубое полотнище со звездой, серпом и молотом. Взору выскочивших на ходовой мостик предстал буквально частокол мачт. Примерно в миле от “пятьдесят девятой” заслоняла полнеба громада авианосца “Рэндолф” в охранении десятка крейсеров, эсминцев и фрегатов. В небе стоял сплошной гул: кружили несчитанные самолеты. По всему окоему океана мерцали огнями сотни и сотни радиогидробуев, щедро разбросанных американцами.

Не теряя времени, Савицкий дал команду начать зарядку. А буквально, спустя пару минут, над подводной лодкой с кормы в нос на высоте каких-то двадцати метров пронесся противолодочный самолет. В момент нахождения его над мостиком на самолете включили сразу три прожектора, которые ослепили находящихся там. Одновременно с самолета открыли огонь из автоматической пушки. Фонтаны разорвавшихся снарядов встали прямо по курсу Б-59. Сразу же за первым самолетом на боевой курс лег второй, также пройдя над подводной лодкой. Третий — штурмовик “Треккер” — пролетел с правого борта на левый, также включив все прожектора и выпустив свою очередь снарядов.

Двенадцать раз с ревом проносились над головами советских подводников американские самолеты, и каждый из них разряжал поочередно свои пушки рядом с лодкой. Чего добивались они столь рискованными действиями? Скорее всего, просто пытались вызвать психологический шок у экипажа подлодки, остановить Б-59. Ни то, ни другое им не удалось. “Пятьдесят девятая” продолжала зарядку батарей, так и не свернув со своего курса. Можно только представить, каких нервов стоили команде подводной лодки эти страшные минуты.

Наконец последний из воздушных пиратов ушел в сторону авианосца. Начальник штаба с командиром переглянулись: неужели все закончилось? Но действиями самолетов дело не ограничилось. К правому борту субмарины уже мчался эсминец “Бэрри”. Слева подходил второй. Еще два эскадренных миноносца пристроились у лодки за кормой. На “Бэрри” подняли флажный сигнал: “Остановить движение”. Затем принялись кричать в мегафон на плохом русском: “Чей корабль?”, “Имя корабля?”, “Остановите ваш ход!”

Несмотря на происходившее, на ходовом мостике “пятьдесят девятой” царила спокойная деловая обстановка. На все запросы американцев Савицкий отвечал неизменное:

— Корабль принадлежит Советскому Союзу! Прекратите провокационные действия!

В течение ночи и следующего дня американские корабли то пересекали курс подводной лодки прямо перед ее форштевнем, то сбрасывали глубинные бомбы столь близко, что лодку буквально подбрасывало в воздух от их разрывов. На подлодку были наведены стволы расчехленных орудий. То и дело, подлетая к Б-59, вертолеты демонстративно опускали рядом с бортом буксируемые гидроакустические станции, совершали облеты, зависая над самым мостиком, вели кино- и фотосъемку. Не отставали от них и самолеты, также периодически летавшие над лодкой и стрелявшие из своих пушек.

Вечером 28 октября авианосец “Рэндолф” внезапно дал полный ход и вскоре скрылся за горизонтом, сопровождаемый частью своей свиты. Остальные корабли еще теснее окружили Б-59. К этому времени подводная лодка, наконец, закончила заряжать аккумуляторные батареи, были отремонтированы и вышедшие из строя механизмы. На ходовом мостике совещались, как лучше оторваться от настырных эсминцев.

К этому времени вокруг “пятьдесят девятой” обстановка складывалась таким образом: впереди лодки на дистанции двух кабельтовых находился эскадренный миноносец, еще два эсминца по левому борту и один за кормой. В воздухе находилось два самолета. Наибольшую опасность для подводников представлял находившийся по корме эскадренный миноносец “Бэрри”.

Решение командира лодки и начальника штаба бригады было простым и смелым.

Вскоре на глазах американцев из рубки на верхнюю палубу подлодки выбрались два матроса с бочонком из-под продуктов, доверху наполненным газетами и служебными бумагами. Раскачав бочонок, матросы демонстративно сбросили его в воду. С мостика лодки напряженно следили за реакцией американцев: клюнут или нет? Внезапно “Бэрри” стал описывать циркуляцию, явно беря курс к качавшемуся на волнах бочонку.

— Кажется, клюнули! — обрадовался Архипов.

— Дистанция увеличилась до пяти кабельтовых! — доложил вахтенный офицер.

— Пора! — разом выдохнули Архипов с Савицким. — Всем вниз! Срочное погружение!

Если бы кто-то засекал в этот момент время погружения подводной лодки, он был бы, безусловно, поражен. Б-59 превысила все мыслимые нормативы! Еще бы, ведь сейчас вопрос жизни и смерти для подводников решался как раз в эти несколько мгновений. Успеют погрузиться — значит, ушли. Не успеют — и опомнившийся эсминец таранным ударом отправит подводную лодку на дно.

Но успели! Когда на “Бэрри” поняли, что их попросту обманули, и бросились обратно к субмарине, той уже на поверхности не было. Б-59 канула в пучину, готовая к долгой борьбе со своими преследователями.

На глубине двести пятьдесят метров по предложению начальника штаба бригады командир приказал выстрелить имитационные патроны. Затем резко изменив курс и дав полный ход, “пятьдесят девятая” быстро оторвалась от преследования.

В течение последующих суток акустики подлодки еще постоянно прослушивали шумы мечущихся во всех направлениях противолодочных кораблей. Затем шумы стали удаляться, пока совсем не затихли. Б-59 продолжила выполнение своей задачи. Теперь постоянно уклоняясь от американцев и маневрируя на своей позиции, субмарина была готова по первому приказу вступить в бой. Вскоре приказ последовал, но иной — возвращаться к родным берегам.

НЕПОБЕЖДЕННАЯ Б-4

Американцы всегда любили давать советским кораблям свои названия. Возможно, так им было удобней, возможно, это была просто мания величия. Подводные лодки 641-го проекта прозвали “Фокстротом”. Последней из квартета советских “Фокстротов”, прорывавшихся к Кубе, была Б-4 под командой капитана 2 ранга Рюрика Кетова. На ее борту находился и командир бригады капитан 1 ранга Агафонов. Из всех четырех подлодок “четверка” оказалась самой счастливой и везучей — американцы ее так и не смогли поднять на поверхность и не обнаружили в течение всего похода. В этом, безусловно, была заслуга всего экипажа и в первую очередь командира и комбрига, опытнейшего и грамотного подводника. Но и Б-4 пришлось нелегко.

В одну из дождливых ночей, когда подводная лодка “била зарядку”, вахтенный радиометрист обнаружил быстро нарастающий сигнал самолетной станции. Подлодка быстро погрузилась, начав маневр на отрыв от самолета. А с воздуха ее уже бомбили. Глубинные гранаты “Джули” рвались рядом с бортом. От близких разрывов разлетались вдребезги электролампочки, ссыпалась с переборок изоляционная пробка. Затем, потеряв подводную лодку, самолет ПЛО принялся сбрасывать гидроакустические буи. Б-4 надо было срочно уходить из этого района. Маневрируя курсами и скоростью, подлодка стремилась уйти как можно дальше от места своего обнаружения. Вскоре, уйдя на глубину под слой температурного скачка, она оторвалась от преследования. Спустя несколько часов вахтенный акустик услышал отдаленную работу корабельных радиолокационных станций. Это американцы подтягивали в район новые силы.

Вспоминает командир бригады капитан 1 ранга в отставке В. Н. Агафонов: “...Периодически сигналы то приближались (усиливались), то удалялись (ослабевали) — противолодочные корабли вели поиск подводной лодки. Мы уклонились от поиска, маневрируя изменением курса, скоростью, используя малошумный режим движения, меняя глубину, уходя под слой температурного скачка — одним словом, по всем правилам, как это было предписано наставлением по боевой деятельности дизельных подводных лодок (НБДПЛ). И так мы маневрировали несколько суток. Наконец-то от поиска противолодочных кораблей удалось уклониться. Сигналы поисковых корабельных ГАС прекратились. Шумов кораблей слышно не было. Очевидно, что им нас обнаружить так и не удалось. Не повторялись больше и бомбежки противолодочных самолетов с использованием системы “Джули”. Хорошо, что к моменту срочного погружения подводная лодка имела почти полностью заряженную аккумуляторную батарею, и мы имели достаточные запасы электроэнергии, чтобы длительно маневрировать на отрыв от противолодочных сил”.

Несколько по-иному рассказывает об этом случае бывший командир Б-4. Его воспоминания, опубликованные в июне 1995 года в газете “Комсомольская правда”, вызвали удивление у плававших с ним на лодке офицеров.

“Мою лодку тоже обнаруживали, преследовали и бомбили. Но отрывался, везло. Как-то действительно чуть не подняли. Кому-то из мудрых штабистов пришла в голову идея назначить собирательный сеанс связи, в ходе которого дублировались все радиограммы в наш адрес за минувшие сутки на ноль-ноль московского времени. А в западном полушарии это как раз около четырех часов дня. При той насыщенности противолодочными средствами, которыми обладали американцы, обнаружить нас было нетрудно. Так вот, мне докладывают: “Товарищ командир, прямо по курсу опасный сигнал”. Работает гидроакустический буй. Значит, где-то над нами самолет. Даю команду уйти на глубину. А начальник связи вспоминает, что пора всплывать для приема “собирательной” радиограммы. Я сказал, что всплывать не будем. Тогда он пошел с докладом к комбригу Агафонову. Попрепирались. Агафонов стоит на своем. Я сложил с себя командование. Ушел в каюту, подключил телефон к центральному посту. Агафонов приказал прослушать горизонт. Чисто. Лодка начинает всплывать. Я не выдержал — перешел в центральный пост, поднял зенитный перископ, увидел самолет. А Агафонов из своего командирского ничего не видит. Наконец увидел, дал приказ уклоняться. Часа два пытались — безуспешно. Маневрируем, а американцы тут же кладут серию бомб “Джули”. Вызывает Агафонов: “Принимай команду на себя!” До спасительной ночи протянули. Всплыли, зарядились — и назад, к Кубе”.

Кстати, командир бригады отозвался в своих воспоминаниях о командире Б-4 очень хорошо: “...Командир подводной лодки Б-4 Кетов действовал грамотно и энергично. Личный состав четко выполнял свои обязанности на боевых постах. Все механизмы работали исправно”.

И еще одно воспоминание капитана 1 ранга Н. Агафонова об обстановке на Б-4 и ее командовании: “Мне очень понравилась работа личного состава Б-4, на борту которой я принимал участие в походе. На подводной лодке царила высокая организация, порядок и дисциплина. Это был дружный экипаж, он имел хорошую выучку, здоровые взаимоотношения, высокий боевой настрой. Приятно было с такой командой вместе участвовать в таком ответственном походе... Я был полностью уверен в каждом человеке из экипажа...Хочется особенно вспомнить и отметить работу командира ПЛ Б-4 капитана 2 ранга Кетова. Он был отличный командир, имел хорошую тактическую подготовку, высокую морскую выучку. Уверенно управлял подводной лодкой в любой обстановке. Пользовался высоким авторитетом и уважением всего личного состава. Команда его любила... Прислушивался к моим мнениям и советам...В течение всего похода мы с командиром постоянно, вместе или поочередно, в зависимости от обстановки, находились на ГКП подводной лодки (в центральном посту или на ходовом мостике)...”

В ходе похода случались поломки и на Б-4. Так, во время нахождения на боевой позиции была обнаружена течь сальника в боевой рубке. Устранил течь, что было достаточно сложным делом, старшина команды трюмных мичман Костенюк. По окончании похода мичман был представлен к награждению орденом Красной Звезды, но так им и не награжден.

А вот как описывает один из участников похода на Б-4 условия существования на лодке: “Из-за высокой температуры и испарений дизельного топлива, масла люди падали в обморок... Кроме того, температура воздуха в отсеках еще больше повышалась от работающих патронов регенерации. Редко кому представлялась возможность сделать глоток свежего воздуха. Возможностей всплыть для зарядки аккумуляторной батареи становилось все меньше и возможности провентилировать отсеки тоже не было. На мостик лодки, когда позволяла обстановка, удавалось пустить 1—2 человека из тех, кто особенно плохо себя чувствовал всего на несколько минут. Поэтому некоторые матросы за все время плавания так и не имели возможности получить глоток свежего воздуха. Люди обливались потом. “Тропическая одежда” — синие трусы и майка коробились от оседавшей при испарении соли, линяли от пота, и люди окрашивались в синий цвет (“синели”). Спастись от жары и духоты было негде. Единственным местом, где более или менее было прохладно, стал трюм электромоторного отсека... О нормальных условиях для сна и отдыха говорить не приходилось... Возможности по расходованию пресной воды были крайне ограничены. Она расходовалась экономно — только для приготовления пищи: по стакану чая утром и вечером и стакану компота в обед и ужин. Дистилляторы имели очень низкую производительность, и качество получаемой воды было плохое... В гигиенических целях использовали медицинский спирт, водным раствором которого пропитывались марлевые тампоны и ими обтирали тело. Один раз, когда уже подводная лодка начала возвращение на базу, удалось для команды устроить “баню” — механики взяли в поход несколько резиновых мешков, заполненных пресной водой. Иногда очень немногим удавалось освежить лицо под струями тропических ливней и даже набрать немного дождя в посуду. Вот и вся гигиена в походе”.

После того как Главный штаб ВМФ отменил прорыв бригады подлодок на Кубу в связи с изменившейся политической ситуацией, Б-4, как и другие лодки, заняла указанную ей боевую позицию, на которой оставалась ровно месяц. А затем была команда поворачивать домой.

Из воспоминаний бывшего командира бригады капитана 1 ранга в отставке Н. Агафонова: “Особенно в тяжелом положении оказалась Б-130. На помощь ей были направлены корабли Северного флота. Всплыв в окружении кораблей ВМС США, подлодка подверглась их наглым выходкам: над лодкой свистели пулеметные очереди, на нее были развернуты артиллерийские орудия, торпедные аппараты... а с палуб кораблей неслась грязная брань, усиленная громкоговорящей аппаратурой, гремела музыка оркестров, личный состав кораблей принимал самые неприличные позы...”

ЖИВЫМИ НЕ ЖДАЛИ

Путь обратно был тоже не легким. В океане бушевали зимние шторма, и измученные экипажи несли ходовые вахты на пределе сил. Из воспоминаний бывшего командира Б-36 капитана 1 ранга в отставке Дубивко: “Возвращение было также сложным и осуществлялось скрытно. Полученные навыки в борьбе с американскими силами ПЛО позволили успешно преодолеть все противолодочные рубежи еще раз, несмотря на то, что теперь все они были значительно усилены. К сожалению, в Норвежском море у нас закончилось дизельное топливо, и оставшийся путь мы шли на масле с водой. В районе Лофотенских островов к нам, правда, подошел заправщик, однако из-за штормовой погоды шланги на лодку завести так и не удалось. А на подходе к Кольскому заливу закончилось и масло. В базу мы входили уже на электромоторах...”

Одна за другой подводные лодки прибывали в Полярный, швартуясь к родным причалам. Корпуса субмарин в пятнах ржи, вмятинах ясно говорили, что им довелось перенести. Шатаясь от усталости, сошли на причалы экипажи, сошли гордо, с высоко поднятыми головами. Их совесть была чиста, они выполнили свой нелегкий долг перед Родиной. Наверное, все же подводники ожидали, что сделанное ими будет оценено по достоинству. Но, увы, этого не произошло. Вместо слов благодарности они услышали иное...

Вспоминает командир флагманской Б-4 капитан 1-го ранга в отставке Р. Кетов: “Вернулись лодки под самый Новый год. Никто их не встречал. Сами высадились на пирс и ошвартовались. Дальше началась история в духе Швейка и Чонкина. “Нет — говорят, — вашей бригады, она расформирована”. Экипажи три месяца по-человечески не жравши, не пивши, немытые. Моряки в панамах, тапочках и шортах. А на улице мороз 15 градусов. Просим: “Дайте хоть помыться на плавбазе, хоть обогреться!” Не пускают. Даже спецоружие выгрузить не можем.

Какой-то умник нашелся, ляпнул: мол, ваше место базирования на Кубе, вот и отваливайте туда. Пошутил, конечно. А мы в ответ на имя командующего отправили телеграмму: готовимся к возвращению на Кубу. Хулиганство, конечно, но сработало. Через два часа подходит катер “Альбатрос” с высокими чинами на борту Дали “добро” переселиться на плавбазу...”

Из воспоминаний бывшего командира Б-36 капитана 1-го ранга в отставке Дубивко: “На другой день после возвращения в базу был вызван на комиссию по разбору похода. Меня обвинили в нарушении скрытности при встрече с эсминцем РЛД, неуверенных действиях при этом и преднамеренном выходе из позиции, когда ее занял вертолетоносец “Тетис Бей”. Все мои разумные доводы отметались, комиссия искала только недостатки. Положительные результаты наших действий не видели или не хотели видеть, искали только ошибки. У меня создалось впечатление, что проверяющие были нацелены только на поиски негативных сторон похода. А мы? Мы были рады, что вернулись живыми и здоровыми. А что ситуация была критической, подтвердил член военного совета Северного флота контр-адмирал Сизов, сказавший на встрече с офицерским составом наших лодок: “Мы живыми вас не ждали!” Эту фразу может подтвердить и капитан 1-го ранга в отставке Ю. Жуков, также бывший на этой встрече”.

А вот впечатления о встрече в Полярном бывшего командира бригады капитана 1-го ранга в отставке Н. Агафонова: “Сразу же с прибытием подводных лодок в базу на 69-ю бригаду подводных лодок из Москвы нагрянула с проверкой комиссия, возглавляемая контр-адмиралом П. К. Ивановым, состоящая из офицеров оперативного управления, разведки, боевой подготовки и тыла ВМФ... Что называется, по свежим следам комиссия проверила результаты похода 69-й БПЛ, составила акт проверки и представила доклад ГК ВМФ. Дальше последовали доклады министру обороны и ЦК КПСС. Затем последовали поездки по флотам представителей боевой подготовки ВМФ с разбором действий 69-й БПЛ. Акцент был сделан на нарушение скрытности плавания и гораздо меньше на анализ обстановки при этом. Обвинения шли в основном в адрес командиров лодок, а вопросы управления подлодками упускались из виду. Не принималось в расчет и то обстоятельство, что подводные лодки постоянно были вынуждены форсировать движение в океане на большой скорости, всплывать в надводное положение, чтобы, идя под дизелями, вовремя пройти жестко определенные рубежи на маршруте... Не раз впоследствии мне приходилось слышать такое расхожее выражение в наш адрес: “Печальной памяти поход 69-й БПЛ”. Таков был итог и оценка. Тем не менее, на мой взгляд, хотя этот поход не принес кому-то славы, однако открыл глаза на многие обстоятельства”.

Расправу с подводниками прекратил лишь прибывший в Полярный командующий Северным флотом адмирал В. А. Касатонов. По его приказу лодки сразу же поставили на все виды довольствия, а экипажи были немедленно отправлены в отпуска. Распорядился Касатонов, несмотря на негативную деятельность московской комиссии, представить ему списки отличившихся подводников на награждение. Имел командующий и несколько нелегких разговоров по телефону с главкомом. И, несмотря на начальное негативное отношение Горшкова к участникам похода, Касатонов все же сумел убедить его в том, что подводники выполнили свой долг с честью и достойны не осуждения, а наград. И поэтому когда в Москву вернулась посланная для поиска негативов комиссия, и на стол главкома лег проект разгромного приказа, то Горшков подписывать его не стал, а поверх написал размашисто: “В тех условиях обстановки командирам ПЛ было виднее, как действовать, поэтому командиров не наказывать”.

Впоследствии Касатонову удалось всеми правдами и неправдами добиться и того, чтобы некоторые подводники все же были удостоены правительственных наград. Так, были награждены орденом Красной Звезды командир Б-4 Р. Кетов, мичман старшина команды гидроакустиков Б-36 и некоторые другие.

Тем временем по приказу министра обороны в Москву были вызваны командиры лодок и начальник штаба 69-й бригады. Находившегося в отпуске комбрига Агафонова из отпуска не вызывали.

Как происходила встреча вернувшихся из похода подводников с руководством Министерства обороны, видно из рассказов непосредственных участников встречи.

Бывший командир подводной лодки Б-36 капитан 1-го ранга в отставке А. Дубивко: “Через непродолжительное время все командиры лодок, участники похода, были вызваны в ГШ ВМФ для доклада о походе министру обороны. Маршал Малиновский был болен, и на коллегии Министерства обороны нас заслушивал маршал Гречко. Я выступал последним, после перерыва. Во время выступления других командиров я обратил внимание, что маршал Гречко никак не мог понять, почему подводным лодкам нужна была зарядка и для чего они всплывали. У меня создалось впечатление, что он думал об атомных лодках, которые в тот момент только осваивались на Северном флоте. Ко мне в перерыве подошел маршал Баграмян и посоветовал в своем докладе остановиться больше на вопросах связи. Так я и сделал. Доклад не вызвал никаких неудовольствий. Никаких разносов и упреков во время коллегии ни к кому не было. Только на второй день проговорился начальник Третьего отдела оперативного управления Генерального штаба контр-адмирал Игнатьев, что после наших докладов маршал Гречко сказал: “Лучше я бы утонул, чем всплыл”.

Более эмоционально вспоминает о своем визите в Москву бывший командир подводной лодки Б-4 Р. Кетов: “...3 января меня, Архипова, Дубивко и Шумкова вызвали к Главкому ВМФ Горшкову. Сергей Георгиевич сообщил, что завтра мы будем на докладе у Никиты Сергеевича. К нему, дескать, надо готовиться. И начали нам указывать, что говорить, а что нет. Потом Горшков устроил нам экзамен. Но встреча с Хрущевым не состоялась. Однако нас ежедневно вызывали в Главный штаб, где постоянно вносили уточнения в сценарий. В итоге получилась история, мало соответствовавшая действительности.

Во второй половине января нас вызвали на совещание в Министерство обороны. Его вел первый заместитель министра обороны маршал Гречко. С ним первый зам. главкома адмирал Фокин и капитан -го1 ранга Сергеев из Главного штаба. В зале полно народу. Большинство — сухопутные и авиационные генеральские чины. Тут же два дядечки в гражданском — из аппарата ЦК КПСС. Один из них с двумя Звездами Героя Советского Союза на пиджаке подошел к нам и приободрил: “Не волнуйтесь. Вся эта заваруха устроена для того, чтобы выбить больше денег для ВВС. Маршал Вершинин хочет добиться выделения дополнительных средств для обороны Заполярья с воздуха”. Началось заседание.

— Никита Сергеевич поручил мне разобраться с этим грязным делом, — начал Гречко. — Безобразие, опозорили Россию!

Фокин при этих словах падает в обморок — сердечный приступ. Вынесли на носилках адмирала.

— Кто старший? — не унимался Гречко.

Сергеев словно прилип к стенке, молчит. Вася Архипов встает.

— Я старший, начальник штаба бригады.

— Иди сюда, докладывай.

Ну Вася начал читать по бумаге, которую заготовили в Главном штабе.

— Ты что там читаешь? — рычит Гречко.

— Ты чего, моряк, трясешься с этой бумажкой? Ты своими словами. Давай правду! — подначивает Вершинин.

— Значит, вы хотите правду?

И Вася стал докладывать все как было. Мы дополняли. Продемонстрировали приказ на папиросной бумаге. Гречко взял двумя пальцами листок и как захохочет: “У нас в войну боевых приказов на папиросной бумаге не отдавали!” Вопросы стали задавать. Один чуднее другого. Коля Шумков, например, рассказывает, что вынужден был всплыть для зарядки батарей. А ему: “Какая такая зарядка? Каких там батарей?”

— На каком расстоянии от вас были американские корабли?

— Метров пятьдесят.

— Что? И вы не забросали их гранатами?

Дошла очередь до меня.

— Почему по американским кораблям не стрелял? — кипятился Гречко.

— Приказа не было.

— Да вы что? Без приказа сами сообразить не могли?

Тут один из цэковских дядечек тихонько по стакану постучал. Маршал, как ни кричал, а услышал, сразу притих. Но долго не мог врубиться, почему мы вынуждены были всплывать. Еще раз пояснили, что ходили мы к Кубе на дизельных подводных лодках, а не на атомных. Дошло!

— Как не на атомных? — заревел маршал.

Сдернул с носа очки и хвать ими по столу. Только стекла мелкими брызгами полетели. Высшее военно-политическое руководство страны полагало, что в Карибское море были направлены атомные лодки. Позже мне стало известно, что на самом деле одну атомную лодку послали впереди нас, но у нее что-то сломалось, и она вынуждена была вернуться на базу.

Сразу после заседания командиров подлодок отправили на флот. Репрессий не было, но и по головке не гладили. Начальники внушали, что действовали мы неправильно. А на самом деле мы пришли из похода с громадным материалом и в целом задачу выполнили. На практике отработали приемы взаимодействия в отдаленном районе Мирового океана. Приобрели опыт преодоления противолодочных рубежей и уклонения от преследования. На своей шкуре испытали приемы и методы противолодочной борьбы американского флота”.

Здесь необходимо отметить, что другие участники этой встречи, в частности вице-адмирал Архипов, не подтверждают рассказа Кетова. Однако никто не отрицает главного — начальство итогами похода довольно не было.

К глубокому сожалению, так у нас бывает нередко. Настоящие герои, которые были достойны самых высоких наград, имена которых должна была бы знать вся страна, были незаслуженно забыты. А ведь экипажи четырех дизельных утлых лодок бросили вызов всему американскому ВМФ! Наверное, даже невозможно подсчитать, какой численный и качественный перевес имели в той неравной схватке американцы. Нет сомнений, что все лодки, если бы не последовал отменяющий приказ, достигли бы берегов Кубы. Нет сомнений, что по первой команде они без раздумий ринулись бы в отчаянные торпедные атаки, заранее зная, что вернуться обратно им уже будет не суждено. Много ли в истории отечественного флота найдется примеров, когда четыре небольших корабля держали в течение целого месяца самый огромный флот мира и вышли из этой схватки, по существу, победителями? Почему им не воздали должное? Почему они, те, на чьем примере надо было бы учить весь флот, вынуждены были оправдываться?

Ну, а как оценила действия наших лодок американская сторона? Вот что пишет об этом историк американского ВМФ Норман Полмар: “...Советские командиры пытались уклоняться от обнаружения противолодочными силами на повышенных скоростях, активно маневрируя, в том числе на заднем ходу, используя стопорение хода и резко изменяя глубины погружения, а также входя в кильватерный след, оставляемый осуществлявшими их поиск кораблями. Кроме того, они маскировались, ставя акустические помехи и выпуская пузыри воздуха... Хотя противолодочные силы военно-морского флота США имели в своем распоряжении большое количество кораблей и самолетов, неограниченные возможности обеспечения, а также действовали в условиях отсутствия контратак со стороны противника, они находились под давлением необходимости скорейшего обнаружения и классификации подлодок, а также принуждения их к всплытию. Способствовавшая же им в решении данных задач система СОСУС, как выяснилось, на тот момент еще не обладала достаточным банком данных о звуковых характеристиках советских подлодок, а те, что имелись, значительно отличались от фактических. К примеру, потребовалось 36 интенсивных часов, чтобы заставить всплыть одну из подлодок типа “Фокстрот”... Успех противолодочных сил США в ходе данных действий, по мнению специалистов, был достигнут благодаря условиям, которые вряд ли существовали бы в ситуации реальной войны. Сюда следует отнести возможность использования ими большого числа самолетов базовой патрульной авиации типа “Нептун Р-2” и даже нескольких новых типа “Орион Р-3”, многих надводных кораблей, включая три авианосные группы ПЛО, благоприятную гидрологию, но главное — отсутствие угрозы применения оружия объектами преследования... В целом же данный кризис послужил хорошим уроком для американцев и ценной тренировкой для противолодочных сил США...”

Многое изменилось после “кубинского похода” и в советском флоте. Начали разрабатываться новые тактические приемы борьбы подводных лодок с противолодочными силами, немедленно была усовершенствована организация связи, многочисленные улучшения с учетом действий в тропических широтах претерпело техническое оборудование подводных лодок, обращено было внимание и на улучшение их обитаемости. Ведь в самом разгаре была “холодная война” и впереди у советских подводников было еще немало походов в далекие океанские воды.

Спустя несколько месяцев Северный флот принимал прибывшего с визитом в Советский Союз Фиделя Кастро. Лидеру кубинской революции показали в Североморске новейшие подводные лодки, а также участвовавшую в походе на Кубу Б-36. Затем был небольшой банкет в честь гостя. На него командующий Северным флотом адмирал Касатонов пригласил всех четырех командиров подлодок, ходивших к Кубе, представив их Кастро. К сожалению, это была единственная награда, которой он мог тогда поощрить своих подчиненных...

И сейчас, по прошествии многих лет, вспомним поход 69-й бригады подводных лодок Северного флота, вспомним, чтобы по праву гордиться историей нашего флота и подвигами его моряков. Над памятью потомков время не властно!

Ссылка по теме:

Интервью с капитаном 1 ранга Агафоновым Виталем Наумовичем

Документальный фильм "Русская Глубина"

Прочитано 12128 раз

Пользователь