Пятница, 24 Февраль 2017

Бискайский реквием (К-8)

Опубликовано в Капитан 1 ранга Шигин Владимир Виленович Суббота, 05 Февраль 2011 20:32
Оцените материал
(10 голосов)
…Под напором воды отворятся незримые врата…

Пусть не будет в обиде на нас даже вечный Христос

Вы не в храме свечу нам поставьте, на карте,

Где радист передал наш прощальный тоскующий «SOS”.

Из песни подводников

Прошло уже немало лет, но я прекрасно помню тот солнечный апрельский день. Как всегда, придя в школу, мы доставали тетради, готовясь к первому уроку. Затем долго, ничего не понимая, сидели одни в классе, а учителя все не было и не было. Наконец объявили, что занятий сегодня не будет, и мы помчались домой. А дома я застал рыдающую мать и только от нее узнал, что в море погибла подводная лодка, на которой едва не ушел в море отец. Тогда трагедия обошла стороной нашу семью, но не обошла другие. Не вернулись домой отцы моих одноклассников Аллы Ермакович и Игоря Петрова. Я помню, как стояли во дворе машины “скорой помощи”, как страшно кричали женщины, и огромная тяжесть огромного горя обрушилась на всех нас. Тогда мне казалось, что вместе с нашим маленьким гарнизоном по павшим скорбит весь мир. Только повзрослев, я понял, что все было не так. И, наверное, именно тогда появилось непреодолимое желание узнать тайну гибели К-8, желание рассказать о подвиге ее экипажа, о тех, кто, исполнив свой воинский долг, навсегда остался в стылых глубинах Атлантики? воздать павшим долг памяти от поколения их сыновей.

АТОМНОМУ ФЛОТУ БЫТЬ!

В канун нового 1960 года министр обороны СССР Малиновский рапортовал по телефону тогдашнему главе государства Хрущеву:

— Никита Сергеевич, мы наконец-то имеем собственный атомный подводный флот!

— Спасибо, Родион Яковлевич. Это лучший новогодний подарок нашей стране, а уж американцам какой сюрприз — и представить себе нельзя! Пусть теперь затылки чешут!

Генсек смеялся в трубку. Маршал тоже. Оба понимали, что нынешний сюрприз серьезно огорчит обитателей Белого дома...

В последних числах уходящего 1959 года на судостроительном заводе в Северодвинске вступили в строй сразу три подводных атомохода с тактическими номерами К-14, К-5 и К-8. И хотя американцы к этому времени имели почти десяток атомных лодок, их монополии на подводный ядерный флот пришел конец.

Теперь же с учетом ранее построенной атомной экспериментальной подводной лодки К-3 (позднее ее назовут “Ленинский комсомол”) на Северном флоте приступили к формированию отдельного дивизиона атомоходов.

Надо ли говорить, что ввод в строй первых атомных подводных лодок был тогда задачей государственной значимости! А потому и работы шли на них круглосуточно, не прекращаясь ни на минуту. Приказ правительства был выполнен точно в срок. На последней из головной тройки атомной подводной лодке К-8 Военно-морской флаг был поднят 31 декабря уходящего года под крики “ура” и бой курантов.

Достроечная лихорадка, однако, как вскоре оказалось, имела не только парадную лицевую, но и обратную сторону, о которой в Политбюро уже старались не докладывать. Все первые атомоходы вступили в строй с массой недоделок, да еще каких!

В свой первый морской поход из Северодвинска на базу постоянной дислокации Западная Лица подводная лодка К-8 шла, как говорят подводники, “на одной ноге”, то есть на одной энергетической установке. Так, лихой “ответ Чемберлену” уже в первые дни обошелся многими миллионами рублей, попросту вылетевшими в трубу, а впереди была еще одна плата за чье-то начальственное легкомыслие, плата кровью... Но об этом в те, теперь уже далекие от нас дни мало кто думал. Экипажи же по праву гордились пусть еще далеко не совершенными, но своими мощными кораблями, еще бы, ведь именно им было доверено осваивать эту новейшую и необычную технику!

Сейчас, наверное, мало кто знает, но у истоков наших первых атомоходов стоял всесильный Лаврентий Берия. Именно ему поручил Сталин кураторство над разработкой совершенно секретной морской техники. Одновременно Берия занимался атомными бомбами и ядерными реакторами, баллистическими ракетами и реактивными самолетами. Много дел было у трудолюбивого министра, а потому с проектантами атомоходов он был лаконичен. Вызвав их к себе, Берия объявил:

— Надо сделать атомную лодку с атомной торпедой! И чтоб торпеда была такая огромная, что как в американский берег попадет, то от всей Америки одни воспоминания!

Конструкторы нервно переглянулись, но спорить с Лаврентием Павловичем никто не решился. А работники бериевского ведомства уже требовали представить чертежи, где бы мечта шефа обрела конкретные очертания. Тогда-то и родился в недрах военно-морских НИИ проект подводной лодки № 627. Ветераны атомного флота и сегодня, вспоминая те чертежи, качают седыми головами. Почти через половину подлодки тянулся один гигантский торпедный аппарат-контейнер диаметром в 180 сантиметров. Именно там должна была покоиться огромная бериевская торпеда, называемая еще иногда атомно-водородным снарядом! Обслуживать реакторный отсек, по задумке, должен был некий фантастический огромный робот, управляемый по проводам. Чертежи Берии представили, на стапелях заложили сами атомоходы, однако как делать торпеды, а тем более таинственного робота, не знал никто. Проблема, однако, к счастью, вскоре решилась сама собой. В один прекрасный день Лаврентия Павловича объявили американским шпионом и расстреляли, а на вооружение вскоре приняли первые наземные баллистические ракеты, затем решили ставить их и на подводные лодки. Вопрос о неведомом атомно-водородном снаряде с роботом сам собой отпал. Не испытывая более судьбу, конструкторы быстро нарисовали в чертежах вместо одного огромного торпедного аппарата шесть обычных, а сам “усовершенствованный” проект № 627 получил дополнительный литер “А”. 627А и стали первыми отечественными атомоходами. Именно им пришлось открыть новую, еще неведомую страницу отечественного Военно-Морского Флота. К подводным лодкам проекта 627А принадлежала и К-8 (открытое наименование войсковая часть 10412) вместе со своими “систершипами” К-14 и К-5. Всего же лодок этого проекта было построено ровно тринадцать — чертова дюжина, одна из них была явно лишняя, одной суждено будет погибнуть, так распорядится судьба. Но это произойдет не сразу, провидение еще не определило свою жертву...

НЕСЧАСТЛИВАЯ «ВОСЬМЕРКА»

На долю первых тринадцати 627-х выпали первые подвиги и первые аварии, первые Герои Советского Союза атомного флота и первые жертвы еще никому не ведомых лучевых болезней. Дважды первыми на нашем флоте эти лодки всплыли на Северном полюсе, трижды совершили (тоже первыми!) переход с Северного флота на Тихоокеанский подо льдами Арктики, приняли участие в первом отечественном кругосветном подводном походе. Уже одного этого достаточно, чтобы вписать “шестьсот двадцать седьмые” в скрижали российской истории. Но одной из тринадцати суждено было стать первой в несколько ином списке, в скорбном списке наших погибших атомоходов. Замечено, что у каждого из кораблей, как и у каждого человека, своя судьба. Третий советский атомоход К-8 был кораблем с судьбой несчастливой...

Вспоминает бывший главнокомандующий ВМФ СССР адмирал флота Владимир Чернавин, сам длительное время командовавший одной из лодок 627А проекта: “Первые лодки были, конечно же, ненадежны по своему техническому состоянию. Были и конструкторские просчеты, требовалось для отработки различных механизмов. Однако одной из самых ненадежных серийных лодок этой серии, конечно же, была “восьмерка”. Буквально каждый ее выход в море заканчивался очередным ЧП. Сколько помню, она больше стояла, чем плавала, и все равно постоянно ломалась. Я в те годы командовал однотипной с ней К-21, но и моему экипажу досталось от К-8. Однажды после очередной аварии ее ядерного реактора нам пришлось заниматься дезактивацией ее отсеков”.

Первая поломка на “восьмерке” была не столь серьезна, сколько обидна: лодка едва добралась до своей базы, где ее ждали с таким нетерпением. Впереди же были новые нелегкие испытания. В орбиту своей трагической судьбы К-8 увлекала все новых и новых людей, ломая и безжалостно калеча их жизни.

Следующая, куда более серьезная авария произошла в октябре 1960 года, когда во время одного из выходов в море произошла течь воды в парогенераторе.

Лодка немедленно была возвращена в Западную Лицу. По официальным документам, тогда переоблучилось шестнадцать человек. На самом же деле облучился практически весь экипаж.

Об этой аварии вспоминает бывший командир дивизиона К-8, ныне контр-адмирал в отставке Л. Б. Никитин: “Дату аварии — 13 октября 1960 года — помню хорошо, так как это и день моего рождения.

Лодка готовилась к подледному плаванию, отрабатывая в полигонах боевой подготовки отдельные элементы управления, специфические для плавания в Арктике.

Как раз при вручении мне командиром праздничного торта в кают-компании из центрального поста прозвучала команда, вызывавшая меня в турбинный отсек. Пробегая через центральный пост, узнал от вахтенного инженера-механика А. И. Татаринова о большой потере запаса питательной воды. В турбинном отсеке я со старшиной 1-й статьи Т. Г. Шевченко, оценив обстановку, приступил к ликвидации аварии. Работа подходила к концу, когда, находясь глубоко в трюме среди работающих механизмов, мы поняли, что наверху что-то случилось — по беготне и многочисленным командам по боевой трансляции.

Послав Шевченко наверх для руководства личным составом отсека, я устранил неисправность и вышел наверх. В отсеке было пусто. В это время из пульта управления ГЭУ стали поступать команды, связанные с выводом обоих реакторов и турбин из действия, что мне и пришлось выполнять. Объясняясь с пультом управления ГЭУ, я с ужасом обнаружил значительное изменение условий прохождения звука в отсеке и догадался, что это связано с выходом в турбинный отсек вместе с паром второго контура газа из компенсаторов объема первого контура (в то время использовался гелий). Очевидно, произошел разрыв парогенератора. Сразу же предложил Е. П. Бахареву (командир электромеханической боевой части. — В. Ш.) начать проливку реактора для предотвращения перегорания стержней урана, но это не дало положительных результатов, о чем мне через некоторое время сообщил Бахарев. Как потом выяснилось, в штатном трубопроводе оказалась заглушка, поставленная туда при строительстве корабля (видимо, для проверки систем на герметичность). Меня к этому времени вызвали в центральный пост. Концевые отсеки интенсивно вентилировали в связи с большой радиационной загрязненностью. Я предложил смонтировать нештатную систему проливки реактора, что потом и выполнил вместе с Шевченко и Фурсом — старшиной трюмных реакторного отсека. Система оказалась эффективной, температура реактора стала быстро падать. Для пролива использовали и пресную воду.

Подводная лодка между тем шла в базу. Почти у всех наблюдались первичные признаки лучевой болезни — рвота, головная боль. Корабельный врач выдал облученным лекарство.

В базе быстро отправили всех отдыхать, остался только личный состав первого дивизиона, которым я командовал, для приведения в исходное состояние систем ГЭУ и проведения периодического расхолаживания установки. Оценить в море загрязненность концевых отсеков не могли, так как приборы зашкаливали. В базе оценку сделали, но она была уже не первичной. Знаю только, что после приведения систем ГЭУ в исходное состояние, нас на контрольно-дозиметрическом пункте отмывали около трех часов. В результате такой “отмывки” у меня на спине почти не осталось кожи. На другой день прибывший из Москвы специалист по радиационной медицине отобрал по внешним признакам группу из 13 человек, в которую вошел и я. Нас отправили в Полярный, в госпиталь, где спешно открыли специальное отделение. Там, кроме меня, прошли лечение А. Н. Рубайло, Н. Д. Скворцов, В. Бондаренко, Тимошин, Т. Г. Шевченко, Фурс, М. Б. Джанзаков (остальных не помню). Прошли, скорее, обследование, чем лечение. Никаких отметок в медицинских книжках, кроме регистрации, у нас не было. Однако меня, например, не допускали к работе с ионизирующими и радиоактивными источниками три года. Нам лишь сообщили, что мы получили по 180—200 бэр, но это не очень много, и обнадежили: все пройдет.

Объективно свои ощущения в тот момент могу охарактеризовать так: повышенная утомляемость, непроходящее чувство усталости, потливость (особенно ладоней и ног), плохой сон, повышенная нервозность, возбудимость, нетерпимость к окружающим. Неприятно удивило нас выпадение волос уже после госпиталя.

Экипаж лодки в целом сохранился, но из 13 человек, прошедших обследование, матросов и старшин срочной службы отправили в запас, офицеров и сверхсрочников спросили, где хотят служить, и по возможности перевели. В. Бондаренко ушел на дизельные лодки, а затем через пять лет вернулся командиром БЧ-5 на атомные, Н. Скворцов перешел в учебный центр, А. Рубайло вскоре тоже туда перевелся. Я длительное время был за штатом, так как не соглашался на береговую должность, а затем все-таки получил назначение в экипаж. Т. Г. Шевченко длительное время служил в учебном центре, а затем вновь, уже мичманом, плавал на подводных лодках второго поколения. Он как-то сказал, что старшина 1-й статьи Фурс умер через два года после демобилизации, то есть в 1962 году. Явилась ли эта смерть результатом переоблучения, не знаю, но думаю, что да, ведь ему в то время было 22 года”.

Авария парогенератора на К-8 была первой столь тяжелой для всего советского атомного флота. Именно на опыте ее устранения были разработаны инструкции по эксплуатации ядерных корабельных установок. Авария 1960 года стала настоящей трагедией для экипажа атомохода, трагедией, которая сказалась на здоровье каждого из них. Но трагедия “восьмерки” позволила предотвратить и десятки подобных трагедий на многих атомных лодках. Наверно, именно так подставляет свою грудь пулям впереди идущий солдат, прикрывая собой бегущих сзади...

Следующий год и еще две аварии, 1 июня и 8 октября, и снова с весьма тяжелыми последствиями. Об одной из них вспоминает бывший член экипажа К-8 тех лет капитан 1-го ранга запаса Паньков: “Случилось это, когда находились в море на учебных торпедных стрельбах. Внезапно начала подниматься активность в турбинном отсеке. Причиной тому была течь радиоактивной воды из парогенератора. Первый контур “светился”, и командир принял решение закрыть его свинцовыми листами. Химик наскоро рассчитал примерное время нахождения в реакторном отсеке. Матросов, которые таскали листы, мы меняли строго через десять минут. Офицеры электромеханической боевой части находились там столько, сколько требовала обстановка. От часа до полутора. По молодости вроде ничего серьезного и не было. Зато сейчас с кем из сослуживцев ни встречусь, всем та авария боком вышла. Так как мне тогда пришлось находиться в реакторном отсеке едва ли не больше всех, то и болезнь меня нашла быстрее других. Едва пришли в базу, меня послали на обследование. Определили лейкемию. Потом списали из плавсостава. Тогда у нас многие лишних рентген нахватались”.

В 1965 году очередной выход в море едва не стал для К-8 последним. По плану командования “восьмерка” должна была обозначить начало флотских учений выстрелом боевой торпеды по одной из скал мыса Пикшуев. Но когда залп был произведен, случилось совершенно невероятное: пройдя некоторую часть дистанции, выпущенная торпеда 53-56 К внезапно развернулась на обратный курс и устремилась прямо на лодку. Как выяснили впоследствии, на торпедной базе забыли  снять смазку в рулевой машинке. Пре перекладке рулей, машинка заела, рули застопорились в положении «поворот влево» и торпеда начала описывать циркуляцию.  Лодка в тот момент находилась на перископной глубине на 12 метрах. Торпеда шла на десяти. Вероятность столкновения была реальной. Как бы то ни было, в распоряжении командира атомохода капитана 2-го ранга Андросова оставались считанные секунды. Подводную лодку спасли опыт командира и мастерство экипажа. Пол другим сведениям команду на срочное погружение дал старший на борту замкомандира дивизии капитан 1 ранга Рыков. При срочном погружении подводники перекрыли все мыслимые нормативы. Начиненная смертью торпеда пронеслась буквально в метрах над лодкой. Матросы и офицеры, находившиеся в отсеках, хорошо слышали шум ее винтов. Мы еще вернемся в нашей книге к страшному и необычному происшествию в жизни этой подводной лодки. Уж очень много необъяснимого и даже мистического связано с этой едва не ставшей роковой торпедой.

В 1969 году уже перед самой боевой службой еще одно аварийное происшествие. На этот раз К-8 при всплытии сильно ударилась об лед. К счастью, на этот раз все обошлось сравнительно благополучно.

Было бы неправильным утверждать, что подобные происшествия случались лишь с “восьмеркой”. Хватало трагедий и на других атомных лодках. Вот только неполная хроника подобных случаев на советских атомоходах за несколько лет, предшествовавших гибели К-8.

Год 1967-й. Страшный пожар на “Ленинском комсомоле (К-3), погибло 39 человек.

Год 1968-й. Массовое отравление парами ртути на атомном ракетоносце К-172, госпитализирован весь экипаж, авария реактора на К-27, от переоблучения скончалось четыре человека.

Год 1969-й. Пожар на К-33, погиб один матрос, взрыв в центральном посту на К-166, есть раненые.

Что ж, аварий на атомных флотах всех государств хватало во все времена, но именно К-8, словно увлекаемая “Летучим голландцем”, неотвратимо шла к своему страшному будущему.

Последний ремонт К-8 длился около двух лет. Атомоход не только полностью отремонтировали, но и частично модернизировали. Специалисты пытались исправить те огрехи, что были допущены при постройке лодки, но, к сожалению, многие конструктивные недостатки исправить они были бессильны. Из воспоминаний ответственного сдатчика К-8 Александра Васильевича Куликова: “...Пожалуй, это была первая АПЛ, которую “Звездочка” сдавала заказчику летом, накануне Дня Военно-Морского Флота. Подписание акта передачи корабля ВМФ происходило в море у Никольского буя на борту буксира “И. Плюснин”. Хорошо запомнился разговор на рубке только что переданной флоту подлодки. Г. Просякин, находясь в приподнятом настроении, обратился ко мне и членам сдаточной команды: “Ребята, просите что надо. Постараюсь сделать для вас”. Я ему тут же отвечаю: “Нам бы летний отпуск...” В ответ: “Хорошо, считайте, что договорились”. А затем мы, сдаточная команда и экипаж К-8 (командир В. Бессонов) совершили переход к будущему месту службы корабля в Гремиху, на север Кольского полуострова А там праздник — День Военно-Морского Флота: торжественная встреча, духовой оркестр.

Командир дивизии подводных лодок прошел через все помещения подлодки, осмотрел их взглядом опытного подводника, поблагодарил нас за труд и высказал несколько замечаний, которые мы в тот же день и устранили. При выходе на берег обратили внимание на строгий радиационный контроль, которому подвергались все независимо от рангов и званий. И это оправдано: атом шутить не любит...”

По окончании ремонта во время глубоководного испытания произошел невероятный случай (опять сказалась невезучесть лодки). В прочном корпусе на месте отверстия одного из ранее удаленных кабелей обнаружили закрашенную деревянную пробку... В тот раз обошлось...

ПОДГОТОВКА К БОЕВОЙ СЛУЖБЕ

Еще во время ремонта К-8 ее принял капитан 2-го ранга Всеволод Борисович Бессонов, ранее служивший на ней же старшим помощником. За плечами у нового командира было училище подводного плавания, многие годы службы на атомоходах. В свое время за опытовую стрельбу атомной торпедой у Новой Земли он был награжден орденом Боевого Красного Знамени — награда по тем временам немалая!

Из служебной характеристики В. Бессонова: “...Исключительно партийный, грамотный, требовательный и принципиальный офицер...” А вот отзывы тех, кто служил с ним бок о бок.

Бывший Главнокомандующий ВМФ СССР Герой Советского Союза адмирал флота В. Н. Чернавин: “С Бессоновым мне пришлось встречаться по совместной службе в дивизии атомоходов, где я был начальником штаба, а он — старпомом одного из кораблей. Мне он импонировал. Внешне был очень красив: высокий и голубоглазый. Отличался пунктуальностью. Когда он стоял дежурным по дивизии, всегда были четкость и ясность. Обладал хорошими знаниями нашего подводнического дела; как умелый организатор, пользовался авторитетом и в соединении, и на корабле”.

Вспоминает бывший член экипажа К-8 капитан 2-го ранга в запасе Геннадий Алексеевич Симаков: “Всеволод Борисович был высокообразованным, волевым и физически очень сильным человеком, имел разряд по боксу. К тому же мы его уважали за душевность и незлопамятность. Долго сердиться на подчиненных он не умел и никогда не припоминал былые огрехи...”

Из письма бывшего матроса К-8 Николая Семенова: “На всю жизнь остался в моей памяти командир лодки — капитан 2-го ранга Всеволод Борисович Бессонов. Настоящий “морской волк”. Высокого роста, с темными усами, грубоватым голосом. Требовательный, но справедливый, чем и подкупал нас, матросов”. Была у командира К-8 сокровенная мечта — вывести свой невезучий атомоход в океанский поход, доказать, что его экипаж может выполнить боевую задачу!

Из воспоминаний бывшего старшины команды электриков штурмански, а ныне капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: «Я и несколько человек прибыли в Западную Лицу. Сначала нас определили в резервный экипаж, который базировался на плавбазе. Я почему-то сразу попал в вестовые кают-компании личного состава, где пробыл несколько недель. Потом нас перевели в действующий экипаж К-8. Мы стали вместе со всеми ходить на подводную лодку. Я был в БЧ-5 в команде турбинистов в 6-ом отсеке. У меня были хорошие старшины из старослужащих. Они нас и учили и оберегали, так как мы были их приемниками. За время нахождения на подводной лодке изучил масляную систему. А где-то через месяц экипаж К-8 сдал корабль резервному экипажу и убыл в отпуск. Остались первогодки и старослужащие для охраны и ремонта казарменных помещений, а также несения различных нарядов в дивизии. Помню как прибыл из отпуска старший помощник капитан 2-го ранга Каширский В.А. для сдачи дел капитану 3-го ранга Бессонову В.Б. Через некоторое время мы уехали в Ленинград, чтобы начать учебу в школе старшин-техников, но уже по другой специальности электрика-штурманского.

После завершения учебы в 1967 году мы убыли на стажировку по местам службы. Но до этого в школе старшин-техников были представители соединений Северного флота для отбора специалистов, т.е. «покупатели». Вот меня и «купили» на К-8. Нас было несколько человек различных специальностей и мы сначала прибыли в Гремиху. Но, как оказалось, К-8 находилась в ремонте в Северодвинске. Нам выписали документы на проезд и в тот же день мы направились в г. Северодвинск. Сколько по времени мы пробыли в Северодвинске на острове Ягры, не помню, но замполита капитана 2 ранга Шустова помню, а он меня запомнил еще матросом БЧ-5. Я помогал оформлять Ленинскую комнату. По окончании стажировки мы уехали в г. Ленинград на сдачу государственных экзаменов и на первый выпуск школы старшин-техников, который состоялся 10 октября 1967 года.

После выпуска и отпуска в ноябре 1967 года прибыл в Северодвинск на остров Ягры, где базировалась бригада ремонтирующихся АПЛ, для прохождения дальнейшей службы. Вот так и продолжилась моя тесная связь с подводной лодкой К-8. До июля 1968 года, т.е. до окончания ремонта, мы занимались изучением новой техники, которая была установлена на ПЛ. Я имею в виду новый навигационный комплекс «Сигма» и перископ ПЗНС. Все это мы изучали в школе техников и теперь тесно трудились с наладчиками, которые охотно делились с нами всеми тонкостями управления этой техникой. Весной мы успешно прошли швартовные испытания, но из-за неполадок в системе гидравлики перископа ПЗНС задержались с выходом на целый месяц. Экипаж жил на корабле, семьи и имущество уже было отправлено на место базирования. И только в июле 1968 года мы вернулись в свою базу Островная.

Вскоре после прихода в базу меня откомандировали на атомную подводную лодку К-11 для обеспечения сдачи курсовых задач. В течение двух месяцев мы отрабатывали курсовые задачи с выходом на торпедные стрельбы. После отработки всех курсовых задач в октябре 1968 года мы (т.е. четыре члена экипажа К-8- один офицер, два старшины сверхсрочника электрик и электрик штурманский, один матрос спецтрюмный) вместе с экипажем К-11 ушли на боевую службу. За время несения боевой службы нам пришлось заменять трос для подъема и опускания перископа, кабель питающий перископ ПЗНС, а после форсирования Гибралтарского пролива выяснять причину отказа эхолота. Подводная лодка К-11, завершив несение боевой службы в Средиземном море, вернулась в базу незадолго до Нового года. Участников похода отпустили в отпуск и новый 1969 год я встречал дома в г. Астрахани, прилетев из Ленинграда за три часа до наступления Нового года. По прибытии из отпуска продолжил службу на К-8».

* * *

Вскоре после выхода из ремонта К-8 приняла участие в экспериментальных учениях под кодовым названием “Панель”. На учениях исследовались варианты покрытий корпусов подводных лодок, какое лучше поглощает импульсы гидроакустических станций. Учениям придавалось большое значение. Прилетели ученые из Москвы и Ленинграда. Три атомохода 17-й дивизии, имевшие разные покрытия корпусов, под общим командованием контр-адмирала Н. Ф. Рензаева развернулись в районе острова Медвежий, вместе с ними надводные корабли. Корабли, включив гидроакустические станции, расположились большим треугольником, а лодки, меняясь местами, поочередно маневрировали около каждого из них на различных скоростях и глубинах. Показания гидроакустических станций тщательно записывались, чтобы потом в тиши лабораторий и кабинетов сделать вывод, как лучше защитить атомный флот страны от акустики вероятного противника. В этих учениях приняла участие и К-8, заслужив по их итогам благодарность флотского командования.

Однако для невезучей “восьмерки” и этот выход в море не обошелся без происшествий. Вспоминает капитан 2-го ранга в запасе Г. А. Симаков: “В сентябре 1969 года мы вышли в море для отработки экспериментальных исследований. При срочном погружении лодка внезапно стала валиться на корму. Буквально за считанные секунды дифферент достиг 43 градусов! А ведь аварийным считается уже 15 градусов! Нас всех буквально швырнуло на палубу. Все, что было можно, сорвалось и полетело к носовым переборкам. Казалось, что все, конец! Спасли нас лишь высочайший профессионализм и хладнокровие командира Бессонова. Ребята, бывшие вместе с ним в центральном посту, потом говорили, что командир очень переживал происшедшее и в эти мгновения, наверно, не один седой волос прибавился на его голове. Всплыли. Бессонов приказал проверить все механизмы. Проверили — все в норме! Почему лодка внезапно повалилась на нос, — непонятно. Чтобы выяснить все до конца, Бессонов решает повторить маневр, и опять подводная лодка заваливается. Снова нас выручает быстрота действий командира. Но теперь причина столь непонятного поведения корабля, наконец, выясняется. Дело в том, что матрос, прикомандированный с другой лодки, вращал один из вентилей так, как на своем корабле, а у нас необходимо было эту операцию производить в обратном направлении. Кажется, мелочь! Но от этой мелочи на волоске была жизнь полутора сотен человек!”

Капитан 1 ранга в отставке В.И.Поляков (тогда командир БЧ-3) вспоминает: «Я стоял вахтенным офицером. Командир дал команду погружаться. Я задраил кремальеру и по поручням начал спускаться в центральный пост. Но вместо палубы слетел на переборку второго отсека. Дифферент был столь большой, что все, буквально, встало на попа. Командир дает команду осмотреться в отсеках. Доклады, что все в норме. Всплываем. Снова срочное погружение и снова я скатываюсь на переборку второго отсека. Все, то же самое! Лодка уходит в воду с диким дифферентом на нос. Только в третий раз установили, что молодой матрос перепутал порядок открытия клапанов вентиляции».

Из воспоминаний капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: В августе-сентябре 1969 года мы находились в Норвежском море, работали с «наукой» и одновременно несли боевую службу, ходили различными скоростями на разных глубинах и разными галсами. Погружений и всплытий за сутки было много в том числе и срочных погружений. В конце этого похода получился небольшой казус. 14 сентября 1969 года при очередном погружении вдруг нос ПЛ стал проваливаться, а корма почему-то оказалась почти на поверхности. Ход подводной лодки был самый малый, но в итоге дифферент на нос достиг 45 градусов. В этот момент я находился в гиропосту, отдыхал около счетно-решающего прибора 26 после вахты. Чувствую, что меня прижимает к. гироазимуту, одновременно слышу аварийный сигнал. Не поднимаясь протягиваю руку, чтобы выключить тумблер. Выключаю, но сигнал продолжает реветь, поднимаюсь и вижу множество красных аварийных лампочек. Это при увеличении дифферента сработали электрические стопора приборов. Как потом оказалось, турбинисты в 6-ом отсеке, когда дифферент достиг 20 градусов включили реверс на турбину. В центральном посту дали пузырь в нос, но по инерции лодка погружалась. Нос провалился на глубину 100 метров, а дифферент достиг 45 градусов на нос. Лодка замерла и медленно пошла на всплытие. После выравнивания подводной лодки оказалось, что у всех гироазимутов шары развернулись на 180 градусов, а у двух гирокомпасов гиросфера тоже развернулась на 180 градусов. Это был действительно «непредвиденный эксперимент». Через некоторое время все встало на свои места. После этого по экипажу ходила шутка, что мы сейчас нырнем последний раз и пойдем домой.

После возвращения в базу в гарнизоне снова заговорили о фатальном невезении “восьмерки”, о том, что лодка словно обречена на бесконечные поломки и аварии. Слушать такие разговоры членам экипажа К-8 было неприятно, а командира капитана 2-го ранга Бессонова они буквально выводили из себя. Еще бы! Корабль только что вышел из ремонта, команда отработана и сплоченна, у самого командира за плечами тоже немалый опыт. Им ли не плавать! Им ли не идти на боевую службу! Ветераны 17-й дивизии и сегодня вспоминают, как рвался в море экипаж “восьмерки”, как рвался в море ее командир. И вот, наконец, долгожданный приказ: К-8 начать подготовку к выполнению задач боевой службы.

А перед самым выходом в море новая досадная неприятность: не создавалась герметичность в районе крепления газовой захлопки низкого давления. Однако устранили ее достаточно быстро.

Документы, касающиеся подготовки К-8 к ее первой и последней боевой службе, — как мало и как много могут они сказать!

Итак, на борту атомохода находилось 125 человек. Из них офицеров — 28, сверхсрочников — 31, матросов и старшин — 66. Семейными были пятьдесят один человек. Кроме штатной команды, на борту лодки находилось десять человек, прикомандированных из штаба дивизии и с других экипажей. Кроме них, в поход были взяты и двенадцать матросов-учеников, для них боевая служба должна была стать хорошей практикой. По настоянию особого отдела за “политическую незрелость” перед самым выходом в море был списан с лодки матрос Гусев, в прикроватной тумбочке которого нашли письмо домой, где незадачливый подводник писал, что скоро идет в дальний поход “гонять” американские подлодки.

Об уровне подготовленности экипажа К-8 тоже говорят цифры доклада. Два офицера были мастерами военного дела (это командиры первого и второго дивизионов Хаславский и Рубеко), первоклассных специалистов — 29 и специалистов 2-го класса — 47. 81 отличник боевой и политической подготовки. Как и на всех других кораблях Советского ВМФ, коллектив К-8 был многонационален: русские и украинцы, узбеки и башкиры, белорусы и латыши, молдаване и кумыки, татары и карачаевцы и даже немец матрос Фрешер. Все они объединялись одним великим словом — экипаж!

О внутреннем климате в экипаже К-8 написал автору бывший матрос атомохода Николай Семенов: “Попал я мотористом БЧ-5 под команду Филимонова Ивана Ивановича и командира отделения Николая Бурцева. Обрадовался — Николай был земляк, из г. Павловска. Высокого роста, сухощавый такой. Очень скромный, добрый, отзывчивый. Если б не его возраст, я назвал бы его своим вторым отцом. Он подбил мне старые ботинки, подшил брюки. Обучив меня, он вскоре должен был бы демобилизоваться... На корабле были и свои традиции — посвящение в подводники. При погружении лодки на 100 метров новичок должен был выпить стакан соленой воды, на 200 метров — еще стакан. Хоть напряженно, но интересно проходили дни боевой учебы. Каждый из нас, молодых матросов, прибывших на лодку, должен был знать досконально все системы и устройство лодки данного проекта, чтобы получить допуск к самостоятельному управлению боевым постом. От грамотности и умения применять свои знания зависела боеспособность лодки в целом”.

Чем жил экипаж уходящей в море лодки, что говорили на прощание начальники? И снова документ. Перед выходом в море личному составу была прочитана лекция о военно-политической обстановке в Европе, проведено партийное собрание с повесткой дня: “Решения декабрьского (1969 года) Пленума ЦК КПСС и задачи коммунистов по подготовке к боевой службе”. Социалистическое соревнование было организовано под девизом: “Отличным выполнением задач боевой службы ознаменуем 100-летие со дня рождения В. И. Ленина”.

Небезынтересно и то, как планировался досуг уходящих в море подводников. На борту лодки имелось 37 художественных кинофильмов, 10 магнитофонных пленок с концертными записями, корабельная библиотечка в 150 книг, полное собрание сочинений Ленина и сорок его биографий...

Страна готовилась к юбилею вождя. Предприятия и колхозы уже начали рапортовать руководству о достигнутых ими в преддверии годовщины успехах. Не остались в стороне и Вооруженные Силы. Армия только что успешно провела крупномасштабные маневры “Днепр”. А командование Военно-Морским Флотом готовилось к не менее грандиозным маневрам “Океан”. И хотя поход К-8 напрямую с маневрами связан не был, все понимали, что в преддверии 100-летия В. И. Ленина надо особенно постараться. Этот столетний юбилей еще не раз аукнется “восьмерке” даже после ее гибели.

К слову сказать, выход в море на лодке готовили очень серьезно по всем направлениям. Формализма не было. Целыми днями на К-8 работали флагманские специалисты и представители заводов. Из документов видно, что лодка прошла полный цикл подготовки к боевой службе. Особое же внимание к “восьмерке”, вероятно, объяснялось, прежде всего, тем, что ее экипаж еще ни разу не был в столь серьезном плавании и необходимо было его качественно подготовить к этой сложной задаче. Второй причиной была все та же недобрая слава лодки как очень и очень невезучей. Поэтому и командование атомохода, и штаб дивизии готовили ее с особой тщательностью, проверяя не только исправность механизмов, но и профессиональную подготовку личного состава.

* * *

Подводные лодки уходят в море скрытно, словно крадучись. Возвращаются же под медь оркестров и радость жен, если возвращаются...

Атомная торпедная лодка 17-й дивизии Северного флота К-8 покидала базу ненастной полярной ночью. Над затерянным среди бесконечной тундры гарнизоном стонал штормовой ветер, в лица стоящих на ходовом мостике атомохода били снежные заряды. Вдалеке едва видимые мерцали огоньками надежды и уюта окна квартир. По шатким сходням сбежали на плавпирс провожающие: комдив 17-й контр-адмирал Н. Ф. Рензаев и зам. НЭМС 17-й дивизии капитан 2-го ранга В. М. Шигин. С ходового мостика им махали руками. Матросы с соседней лодки убрали сходню. Вот падает в ледяную кашу воды выбираемый баковыми последний швартов. Все, оборвана последняя связь с землей...

Из воспоминаний отца: “В дивизии было две “тяжелых” лодки: К-27 и “восьмерка”. Поэтому “восьмерку” готовили на боевую службу как никакую другую. Мы с Валей Пашиным (командир БЧ-5 на К-8) были однокашниками, дружили семьями. Они с Бессоновым буквально рвались в море. Мы их понимали, сколько можно торчать у стенки. Валя звал меня с собой. Но я отказался. Только что пришел с двухмесячной автономки на К-11, а до этого столько же отплавал на “двадцать первой”. Но проводить ребят в море пошел. По дороге зашел домой к старпому К-8 Ткачеву. Они жили от нас в доме напротив. Жена его дала нам на дорогу семечек, мы их насыпали в карманы и пошли на причал. На лодке посмотрел, как ввелись ребята на пульте. Не помню уже о чем, поговорили с Хаславским.

Валя, шутя, все говорил: “Вилен, пошли с нами!” Я отнекивался, мол ни вещей не взял, ни семья не знает. “Это не проблема, вон “газик” на стенке, успеешь!” Затем прибыл комдив. Принял доклад о готовности. Я пожал ребятам руки и сошел на стенку. Никаких плохих предчувствий у меня не было. Обычная автономка. Да и оснований для этого не было, все мероприятия по подготовке подводной лодки к плаванию были выполнены. Сколько их уже было. Кто мог тогда знать, что большинство из тех, кого я знал, уже больше никогда не увижу...”

Теперь о главном. Какая же задача ставилась уходящей в океанские глубины лодке? Обогнув Скандинавию и миновав Фареро-Исландский противолодочный рубеж НАТО, она должна была подойти к Гибралтару, форсировать его и проникнуть в Средиземное море. Там в неге и спокойствии покачивались “Мидуэй” и “Саратога” — плавучие аэродромы 6-го американского флота. Они-то и были главной целью атомохода. Не будем забывать, что “холодная война” была в самом разгаре. Но прибыть незамеченными в Средиземное море — это лишь полдела. Главное — это, оставаясь необнаруженными, следить из-под воды за каждым движением авианосцев, а с получением сигнала о начале войны, немедленно их уничтожить. Так плавали до них, так еще долго будут плавать после них...

ОКЕАНСКАЯ ВАХТА

Итак, оставив в ночь с 16 по 17 февраля базу, подводная лодка вышла в расчетную точку, где погрузилась. С этой минуты управление ею перешло от Центрального командного пункта Северного флота к ЦКП ВМФ. Отныне судьбой атомохода единолично распоряжалась Москва.

Переход до Гибралтара прошел успешно. Техника работала как часы, экипаж был на подъеме. Однако на подходе к Гибралтару при погружении на 140 метров во втором отсеке обнаружилась течь через уплотнения съемного листа. Подвсплыли в надводное положение, капитан 2-го ранга Пашин и мичман Петров его поджали, снова погрузились, но течь так и не прекратилась. Решено было устранить течь после форсирования Гибралтара. Вот, наконец, и сам пролив — узкая щель в заповедное Средиземноморье. Пробраться туда незамеченными — задача невероятной сложности. Ведь то, что Средиземное море лакомый кусок для советских подводников, ни для кого секретом не было, а потому сторожили американцы гибралтарскую калитку с особой тщательностью. Береговые радиолокационные установки, сильное противное течение, сторожевые корабли, самолеты, вертолеты и, что самое неприятное, — подводные гидроакустические станции, перегородившие весь пролив длинными щупальцами своих антенн. Казалось, что через такую преграду пробиться невозможно, но нет, наши прорывались, и как! Под носом всего 6-го флота!

Операция по прорыву опасна и рискованна. На подходе к проливу атомоход пристраивается под килем надводного корабля. Затем тот давал полный ход, ревели турбины, шум и грохот заглушали винты лодки. Акустические станции буквально глохли от такой какофонии. Подводники же должны были делать почти невозможное: ювелирно удерживать свое место под кораблем. Ведь чуть вверх — и пропорешь днище, вниз — и врежешься в грунт, ну а если в сторону, то натовские акустики тут же услышат раздвоение шумов и все усилия насмарку!

К-8 прорывалась в Средиземное море под большим ракетным кораблем “Неуловимый”. Бессонов провел этот почти цирковой номер блестяще. Так для вероятного противника неуловимыми и остались. Виртуозно сработал штурман Шмаков, да и остальные не подвели.

Для “шестьсот двадцать седьмых” прорыв осложнялся еще и тем, что шумность их превышала все мыслимые пределы (и здесь в который уже раз сказалась та, недоброй памяти, спешка). Недаром американцы, глумясь, называли их “ревущими коровами”.

На все про все затратили восемь часов. Вымотались, конечно, страшно, но и довольны были, каково супостату нос утерли, знай наших! Москва на очередном сеансе радиосвязи эмоций по поводу успешного прорыва не высказала. Прошли и ладно, самое главное еще впереди.

По окончании форсирования пролива ночью К-8 всплыла в надводное положение неподалеку от острова Албаран для замены всей резиновой прокладки съемного листа во втором отсеке. Бессонов по корабельной трансляции объяснил экипажу предстоящую задачу, призвал всех к вниманию и бдительности. На этот раз работу выполняли мичман Евгений Петров и старшина 1-й статьи Леонид Чекмарев. Работая быстро и умело, они за короткий срок устранили неисправность. Когда лодка погрузилась, течи уже не было. Много позднее найдутся критики, говорящие, что командиру лодки не следовало устранять в море возникшую неисправность. По их мнению, дав в Москву радиограмму о случившемся, Бессонов должен был возвращаться в базу, тогда бы, мол, не было бы и последующей трагедии. Что можно на это ответить? Что командир выполнял боевую задачу, которую был обязан выполнить. Что в море непредвиденные обстоятельства случаются часто и экипаж должен быть готов к их преодолению. И наконец, никому из нас не дано заглянуть в завтрашний день, не было это дано и Бессонову.

В Средиземном море в управление лодкой вступил командир 5-й оперативной Средиземноморской эскадрой. Если смотреть на оперативную карту моря, то с первого взгляда и не сразу поймешь, что там к чему. Все водное пространство разбито на квадраты, условными обозначениями нанесены свои и чужие силы...

Не всегда все выходило гладко. Так, однажды К-8 была окружена сразу тремя противолодочными кораблями вероятного противника. Началась настоящая охота. Бессонов совершал головокружительные маневры, менял скорость, курс и глубину, а американцы прочно сидели у него на хвосте. И все же их обманули. Резко уйдя на глубину в сто сорок метров, Бессонов неожиданно для преследователей изменил курс и, дав полный ход, оторвался от растерявшихся “янки”.

И все же для К-8 не обошлось без происшествий и пребывание в Средиземном море. В один из дней внезапно начался пожар в шестом отсеке — замкнуло щит питания. Однако личный состав отсека действовал быстро и грамотно. Пожар был потушен в три минуты.

Боевое патрулирование — это не для слабых духом, боевое патрулирование — это сжатые в комок нервы, это изматывающая своим ожиданием монотонность и готовность в любой момент выйти в атаку, победить или быть потопленным, но в любом случае исполнить свой долг до конца.

Ровно месяц длилась подводная охота. Американцы на юг, и К-8 за ними. Они на север, а К-8 уже там!

Одновременно лодка приняла участие и в учениях Черноморского флота, которые тот проводил в акватории Средиземного моря. Севастополь оценил действия северян как “грамотные и умелые”.

* * *

Экипаж К-8 не мог знать, что в это самое время невдалеке от них у побережья Франции произошла трагедия — там погибла французская дизельная подводная лодка “Эридис”. Именно “Эридису” по дьявольскому стечению обстоятельств суждено было предварить в печальном мартирологе подводных катастроф аварию советского атомохода. О том, какое почти мистическое отношение к К-8 имела гибель “Эридиса”, мы поговорим ниже, пока же ограничимся лишь хроникой тех дней.

Ранним утром 4 марта 1970 года из военно-морской базы Тулон вышла в море дизельная подводная лодка ВМС Франции “Эридис”. На борту ее находилось восемьдесят человек. В море “Эридис” должна была отработать во взаимодействии с авиацией поиск и условную атаку подводной лодки вероятного противника. Выйдя из базы, командир лодки доложил о том, что начинает погружение и берет курс в полигон. На этом связь оборвалась. В 6.30 утра французские береговые сейсмические станции зарегистрировали сильный подводный взрыв. Немедленно был начат поиск пропавшей подводной лодки. ВМС Франции направили в море все, что только возможно: надводные корабли и подводные лодки, самолеты и вертолеты. Со всего Средиземноморья в предполагаемый район катастрофы стягивались спасательные силы. Прибыло судно спецназначения “Робер Жиро”. Четыре тральщика прислали итальянцы. ВМС США, несмотря на собственные заботы по поиску погибшей атомной лодки “Скорпион”, направили свое спасательное судно “Скайларк”.

Столь резкое повышение активности натовского флота в Средиземном море, естественно, не осталось без внимания командования ВМФ СССР. Был ли извещен о гибели “Эридиса” Бессонов, мы, вероятно, уже никогда не узнаем, но то, что усиление противолодочных сил доставило командиру К-8 немало неприятных минут, это очевидно.

Тем временем спасатели наметили приблизительный район гибели подводной лодки площадью в четыре квадратные мили. Было установлено место, где самолет ПЛО наблюдал “Эридис” во время последнего сеанса связи. Невдалеке обнаружили и большое масляное пятно, но саму подводную лодку найти не удавалось. Спустя четверо суток с момента начала поиска ВМС Франции объявили “Эридис” погибшей.

Гибель “Эридиса” вызвала шок во Франции. Особенно потрясены ею были французские подводники. Еще бы! Буквально за несколько последних лет у тулонского побережья одна за другой погибли три французские подводные лодки со всеми своими экипажами: “У-2326”, “Сибилла” и “Минерва”. Сами лодки найти так и не удалось, а причина их внезапной гибели осталась неизвестной. И вот теперь новая трагедия!

Страницы западноевропейской прессы пестрели всевозможными догадками. В версиях недостатка не было! Спектр их был широк чрезвычайно: от возможных конструктивных недоработок и неправильных действий экипажа до действий потусторонних сил и космических пришельцев. Общественность, родственники погибших подводников требовали любой ценой найти погибшую лодку и установить причину ее гибели. Правительство Франции пообещало все выяснить и обратилось к США с просьбой оказать помощь в поиске “Эридиса” с помощью самых современных средств подводного поиска. В Средиземное море вошел дополнительный отряд американских кораблей ПЛО, одновременно усилен был контроль и за Гибралтарским проливом.

...А время боевой службы К-8 уже подходило к концу. И теперь экипажу советского атомохода предстояло, не обнаружив себя, прорваться обратно в Атлантику, обманув и перехитрив весь средиземноморский флот НАТО. Задача сложности наивысшей!

15 марта ночью лодка всплыла. На горизонте угадывался Капри — благодатный остров и любимое место отдохновения великого пролетарского писателя. Из Москвы пришла радиограмма пополнить запасы регенерации и продуктов. Это было для экипажа несколько неожиданно, так как до конца похода всего должно было хватить, но задавать вопросы было некому.

Выбегая по очереди на мостик, офицеры и матросы с жадностью вдыхали средиземноморский воздух, наполненный неведомыми им ароматами апельсиновых садов и мандариновых рощ. После спертой духоты отсеков это было настоящим волшебством.

Невдалеке мигал ратьером большой ракетный корабль “Бойкий”. Подошли к нему. Ошвартовались. Приняли на борт новые еще в асбесте банки с регенерацией и ящики с продуктами. Работали быстро, нужно было успеть до рассвета.

Пользуясь предоставившейся возможностью, подводники передавали на “Бойкий” письма женам и матерям. Многие из этих писем достигнут своих адресатов уже после похоронок. Жена капитан-лейтенанта Симакова получит посланное мужем письмо через двадцать пять лет...

Первого апреля Бессонов получил радиограмму о начале движения в базу. На лодке шутили:

— День уж больно несерьезный! Хочешь верь, а хочешь нет!

Но все верили, давно уже скучая по дому и близким.

В обратном направлении Гибралтар форсировали уже прикрывшись грудью старого знакомца “Бойкого”. На этот раз Бессонов со Шмаковым действовали как настоящие мастера подводных прорывов и управились всего за шесть часов. Вырвались в Атлантику и сразу же взяли курс к дому.

Из воспоминаний капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: Боевая служба началась в ночь с 15 на 16 февраля 1970 года после того, как за кормой остался Святоносский залив и маяк, подводная лодка, погрузившись на глубину 60 метров, легла на курс перехода к месту несения боевой службы. Завершив переход через Атлантику, форсировали в подводном положении Гибралтарский пролив. Во время очередного погружения перед выходом на сеанс связи пробило прокладку съемного листа во втором отсеке. Мы как раз зимой производили замену аккумуляторных батарей и, вероятно, из-за морозов обжатие листа было не плотным. А за время нахождения в водах Атлантики, да еще теплого течения Гольфстрим произошла «оттайка» прокладки. Благодаря трюмным специалистам за короткий промежуток времени было подготовлено две прокладки. Ночью, всплыв в крейсерское положение, приступили к работе. Погода благоприятствовала и в течение двух часов прокладка была заменена, а съемный лист установлен на место. Съемный лист поднимали и держали на руках высокие и крепкие моряки. Если мне не изменяет память, одним из них был старшина первой статьи сверхсрочной службы Федоров Е.Г. После этого мы стали поэтапно погружаться проверяя герметичность листа и так до глубины 140 метров. Течи не было и корабль продолжил выполнение задачи по несению боевой службы.

В этом походе, не помню даты, состоялось партийное собрание в девятом отсеке, на котором меня приняли в члены КПСС. Секретарем партийной организации был капитан медицинской службы Соловей А. М. В середине марта мы пополнили запас продовольствия и регенерации с ракетного корабля «Бойкий». По окончании приема запасов К-8 продолжила несение боевой службы. Первого апреля 1970 года мы начали переход в родную базу. Форсировали Гибралтарский пролив, и после очередного сеанса связи нам изменили" маршрут, т.к. нам предстояло участвовать в учении «Океан» с кораблями Северного флота и мы двинулись в точку встречи с кораблями».

Из воспоминаний бывшего матроса К-8 Николая Семенова: “Поход был интересным. Нам рассказывали о тех местах, где мы проходили. Проводились диспуты, спортивные соревнования. При прохождении нулевого меридиана по Гринвичу я получил шутливую грамоту от царя Нептуна. Питание было отличное... Во время похода некоторые из нас считали дни: кто откладывал тараньку, кто шоколадку. Мечтали о доме, отдыхе. А Алексей Чекмарев мечтал о том, как он будет участвовать в съезде ВЛКСМ. Он был избран делегатом...”

Но мечты о скором возвращении продолжались недолго. Видно, и вправду несерьезным оказался приказ, полученный 1 апреля! Новая вводная была лаконична: следовать в северо-восточную часть Атлантического океана, чтобы принять участие в разворачивавшихся в те дни маневрах “Океан”.

Масштабы и размах этого небывалого в истории отечественного флота учения потрясают: одновременно в моря и океаны вышли все четыре флота: Северный, Балтийский, Черноморский и Тихоокеанский. От Арктики до Индийского океана, от Атлантики до просторов Тихого океана происходило действие, подобного которому еще не было. Флот Советского Союза, поделенный на “красный” и “синий”, выйдя в Мировой океан, маневрировал, атаковал, запускал в стратосферу гигантские баллистические ракеты. Высоко в небе над кораблями с ревом проносились армады крылатых ракетоносцев, в стылой бездне, повинуясь командам, скользили стаи атомоходов, каждый из которых залпом мог стереть в порошок пол-Европы. Мир замер, глядя на эту демонстрацию мощи и морского могущества, потрясенный... Отныне ни у кого не могло быть ни малейших сомнений: Страна Советов создала великий флот всех времен, флот, способный достойно противостоять всему остальному миру и испепелить любого, кто дерзнет сразиться с ним на океанских просторах. А потому сам факт организации и проведения этих глобальных маневров можно смело приравнять ко многим блестящим морским победам нашего флота. Апрель 1970 года стал подлинным триумфом советского флота, триумфом, о котором еще скажут свое слово историки и напишут свои книги писатели. У этой победы были свои выдающиеся флотоводцы, были и герои этой невиданной битвы за океан, не все они вернулись домой...

Во время ночного сеанса связи 7 апреля командир К-8 капитан 2-го ранга Всеволод Бессонов подтвердил Москве получение радиограммы и доложил о начале выполнения приказа.

В тот вечер свободные от вахты матросы, старшины и офицеры, собравшись в 9-м отсеке, смотрели свой последний фильм со зловещим и предостерегающим названием “Наш путь во мраке”... Ах, если б кто-нибудь мог хоть нанемного заглядывать в свое будущее! Скольких ошибок могло бы избежать человечество, сколько жизней можно было бы сохранить! Увы, этого нам не суждено...

Во мраке глубины стальная сигара атомохода, изменив курс, начинала свой путь в небытие и бессмертие...

ПОЖАР В ОТСЕКЕ

Минули сутки, и очередной вахтенный офицер, заступивший на вахту в ноль часов, записал в вахтенном журнале: “8 апреля 1970 года. Атлантический океан”. Стрелки корабельных хронометров отмеряли уже последние часы до того мгновения, когда судьбы членов экипажа будут брошены волей рока на чашу весов жизни и смерти.

Чем запомнился оставшимся в живых офицерам и матросам тот трагический день? Тем, что после обеда в 9-м отсеке замполит провел партийное собрание, на повестке которого стоял один вопрос: “О задачах коммунистов на период маневров “Океан”.

День 8 апреля мало чем отличался от однообразной череды множества таких же дней. Все было как всегда: вахта, отдых, вахта. В 20.00 заступила очередная смена: вахтенным офицером — помощник командира капитан 3-го ранга Олег Фалеев, вахтенным механиком — командир второго дивизиона капитан 3-го ранга Владимир Рубеко. Заступающих инструктировал старпом капитан 2-го ранга Виктор Ткачев.

— Особых указаний на вахту нет, — объявил он. — Все как обычно. Главное — сеанс связи.

Курс лодки был 314є, скорость 10 узлов, глубина погружения 120 метров, дифферент 0,9є на нос, крен 0є. Пронзая толщу Атлантики, атомоход мчался на норд-вест в район предстоящих учений.

На 23.00 согласно распоряжению был назначен очередной сеанс связи с Москвой. За полчаса до назначенного времени Фалеев скомандовал:

— Боцман, всплывай на перескопную глубину! Дифферент два градуса на корму!

Стоящий рядом Рубеко оповестил экипаж:

— Всплываем на десять! Осмотреться в отсеках!

Лодка чуть заметно качнулась, и стрелка глубиномера плавно пошла влево.

— Акустик, горизонт? — обернулся Фалеев к рубке гидроакустиков.

— Горизонт чист! — раздалось в ответ и тут же срывающийся голос. — Дым в рубке! Аварийная тревога!

Мгновенно обернувшийся Фалеев увидел, как выскакивает из рубки гидроакустиков старшина 1-й статьи Брайченко, несший там вахту, а следом за ним в открытую дверь валит густой дым, стелясь над самой палубой.

— Толя! Пожар! — крикнул он уже подбежавшим к нему матросам. — Разворачивайте ВПЛ! Живее!

Вахтенный механик дернул у тумблера аварийной тревоги. Короткий, короткий, короткий... Сигнал аварийной тревоги буквально вышвырнул из коек подвахту. Набрасывая на ходу одежду, люди стремглав разбегались по постам.

В центральный пост одновременно влетели командир электромеханической боевой части В. Н. Пашин и зам. командира дивизии В. А. Каширский. Каширский схватил микрофон “Каштана”.

Глубиномер показывал еще около ста метров. Из рубки гидроакустиков дым уже валил вовсю. Буро-зеленое облако быстро заполняло тесный отсек. На пульте вахтенного механика отчаянно мигала лампочка седьмого отсека.

— Пожар в седьмом! Горит регенерация! — кричал из репродуктора капитан-лейтенант Кузнеченко.

— А черт, — ругнулся замкомдив. — Этого нам только недоставало!

Матросы торопливо раскатывали по палубе шланги ВПЛ. В центральный вбежал командир корабля. Бессонова сигнал тревоги застал отдыхающим в своей каюте. Мгновенно оценил обстановку. Махнул рукой.

— Всплываем в надводное! Средний вперед! Продуть балласт!

Пашин тем временем уже командовал на пульт главной энергетической установки:

— Обе турбины 240 оборотов!

— Есть обе турбины 240 оборотов! — ответил пульт.

Еще несколько секунд, и из седьмого, заходясь кашлем, прокричали:

— Большая задымленность! Нечем дышать!

Пашин взглянул на командира.

— Пусть выходят! — распорядился тот.

— Включайтесь в ИПы и переходите в восьмой! — приказал командир БЧ-5.

Из смежных с аварийными отсеков докладывали о готовности по аварийной тревоге. На глубиномере было уже 16 метров.

— Поднять перископ! — распорядился Бессонов. Внезапно лодка стала стремительно заваливаться на нос, людей буквально сбило с ног.

— Ермакович, куда загнал дифферент! — уже кричал ему Бессонов. — Рули на всплытие!

Но боцман был ни при чем. Просто резко упало давление в системе гидравлики, а насосы уже не работали.

— Седьмой! Седьмой! — кричал в “Каштан” командир БЧ-5.

Репродуктор молчал.

— Все, командир, — обратился к Бессонову Пашин. — Из седьмого вышли! Осталась лишь вахта на пульте!

Снова толчок. Это выскочила на поверхность лодка.

— Канадку и шапку! — крикнул Бессонов. Командир кошкой взлетел по трапу и отдраил верхний рубочный люк. В лицо ударил свежий морской воздух. Атомоход легко качался на пологой волне. Над головой холодно сияли звезды.

Следом за командиром на мостик в клубах дыма выскочил замкомдив. Схватив бинокль, он быстро оглядел горизонт.

— Чисто! Повезло хоть в этом! — откашлявшись, сказал Бессонову.

Они верили в свою победу над огнем и поэтому сейчас больше волновались — не обнаружит ли их вероятный противник, не нарушат ли они свою скрытность?

Внизу в центральном внезапно истошно взвыли ревуны — это сработала аварийная защита реактора, а значит, лодка обесточилась и лишилась хода. Использование ВПЛ в центральном посту успеха не принесло. Пенообразователь быстро иссяк и пожар тушить теперь было нечем.

— Командир! — кричал снизу на мостик Пашин. — В отсеке находиться больше нельзя! Люди падают!

— Покинуть отсек немедленно! — распорядился Бессонов.

Один за другим подводники буквально вываливались на мостик. Изолирующие противогазы в суматохе пожара успели надеть не все, и, спасаясь от удушливого дыма, матросы и офицеры закрывали лица рукавами роб. Последним наверх выбрался помощник Фалеев.

— Кто-нибудь еще остался? — тревожно поинтересовался командир.

— Не знаю! — перевел дыхание помощник. — Сплошной дым!

Наскоро провели перекличку. Выяснилось, что не хватает мичмана Станислава Посохина. Его звали, свешиваясь вниз в дымную пелену, но безрезультатно.

— Надо искать и побыстрее! — подытожил Каширский.

— Кто пойдет? — обвел взглядом еще не отдышавшихся подводников Бессонов.

— Я! — махнул рукой Фалеев. — Дайте ИДА!

Включившись в дыхательный аппарат, помощник спустился в отсек. В кромешном дыму ощупью он обшарил каждый метр, каждый закоулок, но так никого не найдя, поднялся наверх.

Между тем пожар в центральном разгорался все больше. Дым клубами поднимался вверх. Наверное, если бы кто мог в эти минуты видеть лодку, он сравнил бы ее с вулканом, внезапно возникшим среди океана. Из жерла — боевой рубки — клубился дым, а внутри еще дремала чудовищная неразбуженная сила двух ядерных реакторов...

— Надо прекратить доступ воздуха в отсек! — подсказал командиру Пашин.

Бороться с пожаром герметизацией отсека дело опасное, но иного выхода у командира К-8 не было.

Надышавшись выходящим из центрального поста угарным газом, едва не потерял сознание Бессонов. Командира под руки оттащили в сторону от люка, где он, отдышавшись, постепенно пришел в себя.

Задраили рубочный люк. Командир электромеханической боевой части с другой группой матросов спустился на верхнюю палубу и поспешил в нос лодки к первому отсеку. Люк в него отдраили быстро. Спустились. Пашин быстро пробежал во второй и, присев у телефона, принялся устанавливать связь с другими отсеками. Первыми доложились четвертый и девятый. Здесь все было в норме. Из шестого доклад был тревожен:

— Очень жарко! Через сальники линии валов из седьмого валит дым!

— Как переборка? — запросил командир БЧ-5.

— Раскалена, нельзя дотронуться! — ответили из шестого.

—Держитесь! —вздохнул Пашин. — И будьте на связи!

Восьмой отсек и пульт главной энергетической установки (ГЭУ), несмотря на все попытки до них дозваться, молчали...

Прибежал рассыльный от Бессонова.

— Командир приказал выводить людей из шестого в пятый!

— Ясно! — Пашин вытер рукавом струящийся по лицу пот. — Шестой, ответьте!

— Слушаю, шестой! — отозвалось в телефонной трубке.

— Как обстановка?

— Дым быстро прибывает. Дышать уже почти нечем, но держимся!

— Командир приказал переходить в пятый! Внимание на герметичность! По переходу доклад!

— Есть! — коротко выдохнул шестой. — Выполняем!

НЕ ПОМИНАЙТЕ НАС ЛИХОМ!

Между тем в двух отрезанных от внешнего мира отсеках, седьмом и восьмом, происходили события трагические.

С первой же минуты пожара, задраенные по тревоге, они превратились в маленькие осажденные крепости, вынужденные самостоятельно бороться с самым страшным врагом подводников — огнем. И если большинство отсеков все же поддерживало между собой связь, то о том, что происходило в этих двух, не знал никто.

Вспыхнувший в седьмом отсеке пожар был ужасающ. Объятые пламенем, оглушительно рвались банки с регенерацией, выделяя кислород, от которого пожар разгорался еще больше. Отсек  быстро наполнился удушливым дымом.

Из воспоминаний матроса Федора Гропилы: “...Был в седьмом, изучал схему преобразователя. Услышал чей-то крик: “Тревога!” Выскочил из трюма наверх. У “Каштана” стоял капитан-лейтенант Кузнеченко и докладывал в центральный о пожаре. Нам он приказал держать обороты обеих турбин и выполнять все команды. Потом Кузнеченко закричал: “Приготовить ИДА!” Я схватил свой аппарат, висевший над каютой левого борта. Из каюты выскочил капитан 3-го ранга Хаславский и побежал на пульт. Было очень много дыма, ничего не видно. Я стал соединять маску с батареей. Мимо пробежал в восьмой отсек капитан-лейтенант Симаков. У меня не хватало воздуха, я начал задыхаться, было очень плохо и я еле дополз до переборки восьмого отсека. Переборка была открыта. Меня схватил за руку мичман Бленщенков и перетащил в восьмой...”

Пожар в седьмом был настолько стремительным, что подводники едва успевали включиться в дыхательные аппараты. Выделяемая при горении окись углерода при концентрации в 0,08% уже чрезвычайно опасна, при 1,4% смерть молниеносна. В седьмом отсеке концентрация окиси углерода превышала предельно допустимую в тысячи раз.

Благодаря распорядительности командира отсека капитан-лейтенанта Кузнеченко из седьмого успели выскочить почти все, кроме молодого матроса Девяткина, который растерялся в дыму и не смог быстро включиться в аппарат. Именно он открыл скорбный и длинный список жертв той трагедии.

Но в седьмом на пульте ГЭУ остались еще четверо и не помышлявших об оставлении отсека — первая смена пульта главной энергетической установки: капитан 3-го ранга Хаславский, капитан-лейтенант Чудинов, старшие лейтенанты Чугунов и Шостаковский.

Работая над книгой, я часто обращался за помощью к ветерану К-8 капитану 2 ранга в запасе Геннадию Алексеевичу Симакову. Именно он, тогда еще молодой капитан-лейтенант, находился на пульте ГЭУ, когда прозвучал сигнал аварийной тревоги. Именно он был последним, кто видел оставшихся на пульте...

Согласно боевому расписанию по сигналам аварийных и боевых тревог вахту на пульте несет наиболее подготовленная первая смена. Спустя какие-то секунды все они были уже на посту. На бегу обменялись репликами о пожаре. Симаков же бросился в корму лодки к девятому отсеку, командиром которого он был, чтобы там принять командование на себя.

Через несколько минут седьмой отсек опустел и только в наглухо задраенной выгородке ГЭУ остались четверо офицеров, отрезанные от всего живого языками бушующего пламени.

Людям, далеким от подводных лодок, очень сложно понять, какой страшный и трагический смысл кроется за словами “пожар в отсеке”. Ведь каждый герметичный отсек будто большая консервная банка, в которой весьма ограничен объем воздуха. Поэтому даже самое пустячное с точки зрения живущего на берегу человека возгорание на лодке протекает совершенно по-иному. Прежде всего, практически мгновенно появляется полная задымленность и людям становится нечем дышать, так как воздух выгорает в несколько секунд. А ведь оказавшимся в аварийном отсеке необходимо не только выжить, но и победить огонь. Для этого смежные с аварийным отсеки мгновенно задраиваются наглухо. Теперь из огня не уйти! Таков жестокий, но вынужденный закон подплава: застигнутые пожаром в отсеке не имеют права на убежище в других отсеках, они обязаны оставаться на посту, победив стихию или погибнув. Ведь иначе пламя распространится по всей лодке и смертей будет много больше.

Итак, задыхаясь от дыма и жара, в полной темноте подводники начинают борьбу с пожаром, одновременно пытаясь найти дыхательные аппараты, но и это не просто сделать, даже прекрасно зная каждый сантиметр своего отсека, ведь каждый сантиметр буквально напичкан всевозможными механизмами, через которые и в обычной ситуации не так уж легко протиснуться. Подводники старшего поколения помнят и знаменитый ИДА-59 (индивидуальный дыхательный аппарат образца 1959 года). Громоздкие и необыкновенно тяжелые, ИДА-59 не имели своего специального штатного места, а потому их пристраивали там, где удавалось: над механизмами и за агрегатами, так что добраться до них было тоже не так-то просто. Но даже найдя на ощупь дыхательный аппарат, подводник еще не чувствует себя спасенным. Прежде всего ИДА необходимо надеть, перевести в рабочее состояние и самое главное — его необходимо еще “раздышать”, на что уходило тоже какое-то время. И только после этого подводники, те, кто остались живы к этому времени, могут по-настоящему заняться тушением огня. А пламя уже обжигает их тела, плавит на лицах резиновые маски, заливает потом глаза...

Ветераны лодки рассказывают, что, когда атомоход стоял в ремонте, офицеры-механики решили сделать на пульт особые кресла. Сами разработали чертежи, сэкономили спирт и на него заказали кресла рабочим. Затем была целая операция по затаскиванию их на пульт. Кресла эти были предметом гордости управленцев К-8 и жгучей зависти офицеров других экипажей. Имеющие несколько фиксированных положений, с подголовниками и подлокотниками, радующие взгляд зеленой обивкой, они были как островок земной жизни среди спартанского аскетизма лодочного убранства. Именно в этих креслах встретили свой смертный час офицеры первой смены.

Встречаясь с оставшимися в живых членами экипажа “восьмерки”, командирами электромеханических боевых частей лодок этого проекта, я неизменно спрашивал одно и то же: “Была ли хоть какая-то возможность спасения у офицеров, оставшихся на пульте?” Все они отрицательно качали головами. А бывший член экипажа К-8 капитан 2-го ранга в отставке Белов рассказал следующее: “Из выгородки пульта существовал аварийный лаз, по которому в случае необходимости подводники могли теоретически выбраться, но практически лаз этот, по головотяпству ли, некомпетентности ли, был сделан настолько узким, что в него не смог бы протиснуться и ребенок, не говоря уже о взрослом человеке, да еще с дыхательным аппаратом. Думаю, что ребята это понимали не хуже меня”.

Итак, все четверо офицеров прекрасно понимали, что их ждет впереди. Но боевого поста не оставил никто. То, что сделали эти, уже обреченные на смерть люди, к глубокому сожалению, не было по достоинству оценено ни тогдашним руководством страны, ни нами, живущими сегодня. Это в высшей степени несправедливо, ибо имена всех четверых достойны того, чтобы быть вписанными в скрижали истории нашего Отечества золотыми буквами: капитан 3-го ранга Валентин Григорьевич Хаславский, капитан-лейтенант Александр Сергеевич Чудинов, старшие лейтенанты Геннадий Николаевич Чугунов и Георгий Вячеславович Шостаковский ценою своих жизней предотвратили тепловой ядерный взрыв в нескольких сотнях миль от европейского побережья. Надо ли говорить, что ждало бы испанцев, португальцев и французов, если бы он произошел? Страшно подумать, что ждало бы весь мир после атомной катастрофы у берегов Европы! Но, к счастью, всего этого не произошло.

Боевая смена пульта главной энергетической установки успела сделать главное — сбросить аварийную защиту, регулирующие стержни реактора, опустить компенсирующую решетку на концевики, тем самым надежно заглушив ядерные реакторы.

А через задраенную дверь к ним уже вовсю валил удушающий дым, горели переборки, к концу подходили запасы воздуха.

Из объяснительной записки капитана 2-го ранга В. Н. Пашина: “...С пульта поступил доклад: “Кончается кислород!”... Дальнейшие действия пульта управления ГЭУ неизвестны, так как последний доклад их в шестой отсек был о плохой обстановке. Им было дано разрешение выйти через шестой или восьмой отсек. Больше связи не было...”

Объяснительная записка капитана 1-го ранга В. А. Каширского: “..Во время всплытия получен доклад по телефону с пульта управления ГЭУ через отсек: “Аварийная защита сброшена!” Позднее с пульта был доклад, что кончается кислород. После этого докладов не поступало. Командир приказал личному составу пульта выходить в шестой отсек через лаз”.

С шестым отсеком у пульта связь оставалась, видимо, до самых последних минут жизни офицеров, оставшихся среди бушующего пламени. Там и услышали последнее:

— Кислорода больше нет! Ребята, прощайте, не поминайте нас лихом! Всё!

Кто из четверых прощался с товарищами, сказать трудно, да так ли это и важно? Все четверо исполнили свой долг до конца, все четверо приняли мученическую смерть, все четверо и доныне лежат на дне Атлантики в стальном саркофаге затонувшего атомохода, ставшего им последним пристанищем: Хаславский, Чудинов, Чугунов, Шостаковский — безвестные герои нашего времени.

На ходовом мостике какое-то время надеялись на чудо, вдруг офицерам удалось прорваться в шестой отсек, вдруг кто-нибудь да уцелел! К половине четвертого утра личный состав шестого отсека вышел наверх. Они-то и рассказали о прощальных словах оставшихся на пульте.

Геннадий Александрович Симаков вспоминает: “Тревога застала меня на пульте ГЭУ. Поступил сигнал о пожаре в третьем отсеке. Нам тут же поступила команда увеличить обороты линии валов до 240. Глубина погружения была еще 100 метров. С сигналом тревоги на пульт прибежали Хаславский и Чудинов. Чудинов крикнул: “Пожар не в третьем, а в седьмом! Оглянись назад!” — “Не может быть! Объявлено, что пожар в центральному посту. Я эту команду передал в энергетические отсеки!” Хаславский сказал: “Оглянись!” В открытую дверь выгородки я увидел клубы дыма. Отсек быстро задымливался. Дым начал поступать и к нам на пульт. Я дал команду по “Каштану”: “Шестой и седьмой! Подать на пульт аппараты ИДА! Загерметизировать пульт со стороны седьмого!” Однако команда не прошла. Чудинов пытался было вскрыть лаз в шестой отсек над резервным питательным насосом, но это ему не удалось. Во-первых, не было инструмента для свинчивания гаек, да и сам лаз был настолько узок, что пролезть в него мог бы только пятилетний ребенок. Хаславский сказал: “Оставь! Что бы ни было, мы остаемся на пульте. Уходить некуда, да и нельзя — реактор на ходу”. После этого Хаславский с Чудиновым сбегали в отсек и принесли свои ИДА из кают. Шостаковский и Чугунов тоже включились в аппараты. У меня ИДА не было и я начал задыхаться. В этот момент поступила команда покинуть седьмой отсек. Услышав команду покинуть отсек, я сказал Чудинову, что перед выходом нужно сбросить аварийную защиту реакторов и уходить. Чудинов ответил, что еще рано сбрасывать, так как еще большая глубина. Так как первая боевая смена уже приняла вахту на пульте, я по приказанию Хаславского оставил пульт, чтобы добраться до девятого отсека. Я был командиром девятого.

В седьмом уже к этому времени никого не было, все отсек оставили. Стоял сплошной дым, и я брел на ощупь, рот и нос закрывал как мог рукавом. В шестой пройти не смог, переборка была уже задраена. Пошел к восьмому. По дороге наткнулся на сидевшего на корточках матроса. Он растерялся и не успел покинуть отсек и теперь задыхался. Взял за руку и повел. В восьмой выйти, к счастью, успели. Там было много народу. Командовал Николай Ясько. Дыма было еще не очень много. Люди готовили ИДА, некоторые уже включались. Из восьмого перебежал в девятый и вступил в командование отсеком”.

ТРАГЕДИЯ ВОСЬМОГО ОТСЕКА

Восьмой отсек жилой. Здесь расположен камбуз и лазарет. Сигнал тревоги застал там девятнадцать человек. Борьбу за живучесть в отсеке возглавили капитан-лейтенант Николай Ясько и лейтенант Шевцов. На оставшихся фотографиях Ясько весел и улыбчив. Таким остался Николай и в памяти своих товарищей. Все у него было как у всех: школа, инженерное училище, лодка, переезды и чемоданная офицерская жизнь, жена и две маленькие дочки. О чем мечтал Николай Ясько, я не знаю, зато знаю другое — свой долг офицера и командира он исполнил до конца, как исполнили его все бывшие рядом с ним матросы и старшины.

Уже через несколько минут после начала пожара в восьмой отсек стали перебегать подводники из аварийного седьмого отсека. Многие, наглотавшись дыма, падали на палубу в нескольких шагах от переборочного люка. Их втаскивали в отсек на руках. Впустив всех, капитан-лейтенант Ясько приказал задраить переборку с седьмым отсеком. Однако дым оттуда все равно интенсивно поступал.

В лазарете находился прооперированный несколько дней назад молодой главстаршина Юрий Ильченко. Оперировал его лодочный врач капитан Арсений Соловей, и хотя операция прошла без особых осложнений, Ильченко был еще очень слаб. Едва в отсек начал поступать угарный газ, Арсений Соловей бросился в лазарет, достал из шкафчика свой ИДА и стал надевать его на лежащего мичмана. Тот было запротестовал:

— Не надо, Арсений Мефодьевич, не надо! У меня есть свой аппарат на боевом посту, зачем я буду надевать ваш!

Соловей лишь отмахнулся.

— Серьезного ничего нет. В седьмом пожар, но его уже тушат. ИДА же надеть надо, чувствуешь, дым просачивается. За меня же не беспокойся, я врач и знаю, что делать!

Успокоив Ильченко, Соловей надел на него свой аппарат. В лазарете тем временем от поступающего дыма почти ничего не было видно. Лишь тускло мерцала в углу лампочка аварийного освещения. Дышать было уже нечем. Некоторое время Арсений Соловей еще пытался дышать через мокрый платок, но это почти не помогало. Тогда он присел на койку в ногах у своего подопечного. Через несколько минут Ильченко почувствовал, как доктор повалился на бок и ткнулся ему головой в ноги...

Капитан медицинской службы Арсений Соловей пожертвовал собой, спасая товарища, в этом он остался верен законам морского братства: жертвуя своей жизнью, он спас жизнь больного, так мог поступить только врач и человек с большой буквы!

С кем бы я ни говорил об Арсении Мефодьевиче, слова о нем были самые добрые. Ветераны “восьмерки” и не называли его иначе, как “наш доктор”. Позднее в честь Арсения Соловья напишут поэму, назовут улицу в гарнизоне, где он когда-то жил. Ходатайствовали и о присвоении ему посмертного звания Героя Советского Союза, но не дали, золотые звезды нужны были иным, здравствующим...

А в восьмом отсеке дым все прибывал. Скоро находиться в нем стало уже невозможно. Тем временем по качке стало ясно, что лодка всплыла. Те подводники, у кого были дыхательные аппараты, включились в них и бросились отдраивать люк на верхнюю палубу. Те, у кого ИДА не было, а такие составляли большинство, старались как можно меньше двигаться и меньше дышать отравленным воздухом. Все с надеждой смотрели на товарищей, пытавшихся отдраить люк, за которым была жизнь. Однако люк упорно не поддавался. Наверху думали, что может, от пожара деформировалась раскаленная сталь, может, в спешке кто-то из задыхавшихся подводников начал вращать рукоятку кремальеры в противоположную сторону. Вывести людей из восьмого не удавалось. Как оказалось впоследствии кто-то из находящихся в восьмом отсеке подводников задыхаясь открыл клапан воздуха высокого давления, чтобы хоть немного подышать. Это была страшная ошибка. Высокое давление сразу осложнило открытие люка. Кроме того вдыхаемый под давлением углекислый газ оказывал на людей отравляющее воздействие гораздо быстрее чем при обычном давлении. Восьмой отсек быстро наполнялся угарным газом. Быстро израсходовав запасы кислорода в аппаратах, работавшие у люка один за другим падали в бесчувствии на палубу. Когда у люка не осталось никого, к нему пополз выбравшийся из лазарета главстаршина Ильченко. Из последних сил он пытался отдраить кремальеру, от нечеловеческих усилий сломалась даже ручка, но люк не поддавался. Задыхаясь от газа, Ильченко упал в трюм отсека. От сильного удара разошлись на животе послеоперационные швы...

Тем временем на верхней палубе тоже пытались отдраить неподдающийся люк. Вспоминает бывший главстаршина сверхсрочной службы Владимир Юшин: “...Когда я прибежал к люку восьмого отсека, там уже были капитан 3-го ранга Рубеко и лейтенант Петров. Они изо всех сил пытались открыть люк, но это не удавалось. По приказу Рубеко побежал в нос за кувалдой. Когда вернулся, обнаружил, что из-под люка идет горячий воздух. Кто-то из офицеров сказал, что это поступает в отсек воздух высокого давления. Несмотря на то что начали стравливать воздух, люк не поддавался. Сколько прошло времени, я не помню, но люк мы все же открыли”.

Самостоятельно смогли выбраться из отсека лишь четверо. Первым перевалился через комингс люка мичман Ермакович. Срывая маску ИДА, прохрипел:

— Скорее! Там все вповалку!

За ним с трудом выбрались еще трое: главстаршина Колойда, матрос Теплов и главстаршина Ильченко.  Когда Ильченко выбрался на верхнюю палубу швы на его животе разошлись и он рукой поддерживал вываливающиеся оттуда внутренности… Пятый — матрос Фатеев — не смог выбраться и упал обратно в отсек.

— Быстрее, ребята! — командовал спускающимся в дымящееся нутро отсека Рубеко. —Дорога каждая секунда!

Вниз прыгнули сразу восемь. В отсеке был дым и сплошная тьма. Отовсюду слышались стоны и хрипы. Начали вытаскивать отравленных наверх. Вынесли пятнадцать. Их положили прямо у люка. Прибежали матросы и офицеры из других отсеков, те, что вышли ранее. Вынесенных из восьмого буквально выворачивало наизнанку. Они уже ни на что не реагировали, а лишь хрипели и натужно стонали. Что могли сделать прибежавшие на помощь? Умирающих укутывали одеялами, давали нашатырь, делали, как умели, рот в рот искусственное дыхание. Увы, все было уже бесполезно. Много позднее медицинские эксперты установят, что дышавшие более трех часов угарным газом люди в момент выноса находились уже в состоянии клинической смерти: падала сердечная деятельность, останавливалось дыхание, в центральной нервной системе шли необратимые процессы. Но даже тогда, когда подводники восьмого начали умирать один за другим, товарищи все равно боролись за их жизни. Более двух часов продолжались отчаянные попытки вырвать из лап смерти хотя бы одного. Но вот стих последний сдавленный стон. Умерших снесли в кормовую надстройку.

Чудом оставшийся в живых матрос Николай Теплов так писал в своей объяснительной записке о пережитом: “В момент тревоги нес вахту в седьмом. Когда начался пожар, из восьмого начали бросать нам ИДА. Было много дыма. Затем скомандовали: “Быстро в восьмой”. Стали перебегать. Капитан-лейтенант Ясько кричал: “Всем включиться в ИДА!” Я добежал до переборки девятого отсека. В это время потух свет. По качке мы чувствовали, что лодка всплыла, и начали отдраивать верхний люк, но он не поддавался. Кто работал, быстро расходовали кислород и падали вниз. Били кувалдой, не помогло. Начали задыхаться. Кто-то открыл воздух высокого давления, но и это не помогло. Затем воздух перекрыли, а потом включили снова. Слышал, что кто-то наверху пытается открыть люк. Было очень жарко. Я добрался до камбуза и начал обливать себя водой, стало чуть легче. На ощупь нашел аккумуляторный фонарик. Осветил отсек. Все лежали. Сверху услышал голос: “Потерпите! Стравим воздух и откроем!” Некоторые уже лежали не шевелясь, другие, задыхаясь, кричали. Из девятого тоже слышал голоса. Подполз и прокричал, что живых у нас уже мало. Потом хотел снова ползти к камбузу и воде, но в это время услышал крик: “Люк открыт! Выходите!” Первым выбрался кто — не помню, потом Колайда, потом Фатеев и я...”

Из воспоминаний капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: «Капитан-лейтенант Лисин А.И., штурман лейтенант Петров П.Н. и рулевой-сигнальщик старшина 1 статьи Чекмарев Л.В., находясь на верхней палубе в районе восьмого отсека, пытались открыть сверху входной люк отсека. Но через клапан стравливания свистел воздух. В восьмом создано противодавление клапаном подачи воздуха в отсек. Привод люка не поддавался. В отсеке задыхались и погибали от окиси углерода и других газов наши товарищи. Они из последних сил стучали по приводу люка чем-то металлическим. Люк не открывался. Через открытый патрубок свистел воздух. К двум часам ночи люк восьмого был отдраен. Первым на надстройку с помощью товарищей вышел в изолирующем аппарате боцман Ермакович П.С., за ним поднялись еще двое - все в масках ИДА-59, третьим поднимался старшина 1 статьи Ильченко Ю., но не удержался и рухнул вниз. Товарищи подняли наверх живого Ильченко Ю. Спустя несколько минут в входной люк стали передавать потерявших сознание, беспомощных подводников и укладывать их на матрацы. Сменяя друг друга, вышедшие на кормовую надстройку, делали пораженным искусственное дыхание, согревая их своими телами и укрывая их одеялами. Среди 16 человек на палубе лежал врач, капитан медицинской службы. Арсений Мефодьевич Соловей. Но никто не знал, что вынесенные наверх подводники уже давно находились в состоянии клинической смерти. К трем часа ночи 9 апреля на кормовую надстройку вышли 19 подводников из 9 отсека. Их спас командир отсека капитан-лейтенант Геннадий Симаков. Четыре часа 19 подводников находились в задраенном 9 отсеке. Их существование обеспечивали регенеративные установки и только высокая воинская дисциплина и личный пример офицера спасли жизнь, укрывшимся в 9 отсеке. Старший помощник командира капитан 2 ранга Ткачев В.А. доложил, что из 120 человек погибли 30. В отсеках остались тела 14 офицеров, старшин и матросов. 16 лежали на матрацах в кормовой надстройке, укрытые одеялами. Командир приказал уложить тела погибших в выгородки надстройки. К 7 часам утра на носовой надстройке дремали на матрацах 40 человек. В ограждении на мостике расположилось не более 15 офицеров и старшин, остальные 40 в первом и втором отсеках. В живых осталось 95 человек».

КОМАНДИР ДЕВЯТОГО ГЕННАДИЙ СИМАКОВ

В недрах восьмого осталось еще два погибших: мичман Леонид Мартынов и Леонид Деревянко. Найти их так и не смогли. Скорее всего, задыхаясь, они спустились в трюм, чтобы облить себя водой, наверх же выбраться уже не успели.

Тем временем в сражение с угарным газом вступил кормовой девятый отсек. Из восьмого туда же просачивался смертоносный смог. В девятом под началом капитан-лейтенанта Г. А. Симакова было девятнадцать старшин и матросов. На всех лишь восемь исправных изолирующих аппаратов.

И снова вспоминает Геннадий Алексеевич Симаков: “...Едва я проскочил из восьмого в девятый, командир по “Каштану” приказал никого больше из отсека в отсек не пускать. Дверь немедленно задраили. Я посчитал людей в отсеке. Всего оказалось 19 человек. Аппаратов ИДА было лишь четыре да четыре ИП-46. Старшина отсека старший матрос Олейник (за рассудительность и грамотность мы все называли его по имени-отчеству — Иван Васильевич) сказал мне: “Товарищ капитан-лейтенант! Вы весь черный!” Я провел рукой по лицу, рука была черной от сажи. Спустился в душ девятого, ополоснул лицо, и меня начало рвать. Самочувствие было препоганое. Кое-как выбрался обратно. Так как чувствовал себя очень плохо, то поставил на связи Кириченко, а сам присел на диван. Мутило, вскоре начали стучать из восьмого, рвались к нам. Запросил мостик. Оттуда подтвердили: “Никого не пускать, потому что надо любой ценой сохранить кормовой отсек”. Я спросил: “А как же люди?” Ответили, что их будут выводить через верхний люк восьмого. Я поставил матросов у двери носовой переборки, приказал держать ручку, вставить болт, никого не пускать, а дверь взять на барашки. Слышал голос Коли Ясько. Он тоже что-то говорил своему личному составу, успокаивал людей.

Когда стали отдраивать люк восьмого, кто-то дал воздух в отсек, наверно, сдали нервы. Это была большая ошибка. Если бы ее не было, люди бы все спаслись. Ведь на стравливание воздуха ушло несколько часов и только тогда смогли открыть люк. За это время все дымом и надышались... Кто дал воздух, мы так и не узнали. Да и какая теперь уже разница! Мы слышали по характерному свисту, что воздух идет в отсек. Стучали им в переборку, кричали, чтобы этого ни в коем случае не делали, доложили командиру. Затем я написал записку и через переборочный стакан передал ее в восьмой. Там ее приняли и, наверно, прочитали, так как вскоре подачу воздуха прекратили. Затем снова дали. Я думаю, что этим воздухом пытались дышать.

В отсеке мы пробыли долго, думаю, часов восемь-девять. Постепенно прибывал дым. Люди начали задыхаться, начали терять сознание. Несколько раз перезаряжали РДУ. Затем услышали, что в восьмом отдраили люк. Доложил. Командир приказал готовиться к выходу, выходить через восьмой, оставить добровольцев для осмотра отсека. Собрал людей, объяснил задачу. Тем, кто чувствовал себя хуже, дал немного подышать в ИДА, чтобы восстановили силы. Отдраили дверь в восьмой. Из нее, как из преисподней, черные клубы дыма. Выходили организованно. Для осмотра отсека и закрепления со мной остались старшина 2-й статьи Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. Все трое включились в ИДА, так как должны были выходить со мной последними. Я и Олейник надели ИДА. Остальные без них. Прорывались на верхнюю палубу так: построились в ряд по одному, стоящий первым набирает в рот воздуха, прекращает дыхание и через открывающуюся дверь в восьмой, а там по трапу через люк наверх, а очередной быстро закрывает дверь и ждет своей очереди. Так выскочили все девятнадцать. Осмотрели отсек в последний раз, закрепили по штормовому штатное имущество и, задраив за собой дверь, вышли на верхнюю палубу. Вышел наверх последним, гляжу, а по всей палубе ребята наши из восьмого лежат. Отовсюду хрипы такие, стоны, как рыдания. Увидел там и друга своего Колю Ясько. Было очень тяжело, ведь мы с Колей и учились вместе, и служили, дружили десять лет. Откачивали их как могли. Не думаю, что это делалось профессионально, ведь доктор погиб. И хотя все очень старались, спасти не смогли никого...”

И еще одно свидетельство о действиях в девятом. Из объяснительной записки матроса Федора Гропилы: “...Из восьмого успел перескочить в девятый. Там мне стало лучше. Я встал на диван, так было легче дышать. Света не было, достали аварийные фонарики. Через переборку стал сильно идти дым, загерметизировали дверь и дыма стало меньше. Начали перезаряжать РДУ. Держали связь с первым отсеком. Мы хотели узнать обстановку в восьмом. У переборки встал старший матрос Богланов. Он кричал и стучал, но ответа долго не было. Затем кто-то постучал в ответ. Передали записку через стакан, ответа не получили. По телефону нас запрашивали: “Что в восьмом?” Мы отвечали, что не знаем. Затем трубку взял капитан-лейтенант Симаков, он о чем-то говорил, а потом объявил нам, что приказано оставлять отсек. Симаков хорошо все организовал. Он сказал, что с ним останутся Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. По команде отдраили переборку. Первым вышел старшина 2-й статьи Федулов, затем я. Когда вышел на палубу, там лежали ребята, которые были в восьмом. Я прошел мимо и спустился в первый отсек. Здорово болела голова. Немного пришел в себя. Дали команду: тем, кто хорошо себя чувствует, идти оказывать помощь другим. Я вышел и оказывал помощь матросу Фролову и мичману Бленщенкову. Очень долго делал искусственное дыхание, но ничего не получилось, и оба они умерли...”

БИТВА ЗА ЛОДКУ

Теперь в прочном корпусе люди оставались лишь в четвертом, пятом и первом отсеках. В первых двух обстановка тоже с каждым часом становилась все тревожней.

Теперь надежды командования лодки были во многом связаны именно с четвертым отсеком. На момент тревоги в четвертом отсеке было семеро: капитан-лейтенант Белик, старший лейтенант Аджиев, старшина 1-й статьи Гайдук, матросы Бурцев, Отраднов, Жемерев и Семенов. Как и положено по тревоге, они загерметизировали отсек. Приготовили дыхательные аппараты. Внезапно погасло освещение. Двигаясь на ощупь, подводники приготовили к пуску дизели. Начал поступать дым. Вначале его было совсем немного, но постепенно становилось все больше. Командир отсека старший лейтенант Аджиев объявил:

— Сколько нам здесь находиться — неизвестно, поэтому ИДА надо экономить. Старайтесь сколько можете обходиться без них. Кому совсем невмоготу, включайтесь!

По телефону из первого приказали пустить дизель, затем другой. Дышать становилось все труднее. С разрешения Аджиева матросы парами по очереди спускались в трюм, где еще был воздух. Офицеры же оставались на своих постах бессменно.

Вскоре пришлось остановить дизели.

Из объяснительной записки капитана 2-го ранга В. Н. Пашина: “...Из четвертого поступил доклад, что быстро увеличилась загазованность. Были пущены дизель-генераторы. После их пуска была попытка принять нагрузку. Батарейный автомат № 1 был выбит. Старший лейтенант Аджиев чувствовал себя плохо. Дизель-генераторы вентилировали несколько часов. Но охлаждения дизель-генераторов не было, начался перегрев и ДГ пришлось остановить”.

Можно лишь представить состояние командира корабля и командира электромеханической боевой части в этот момент! Ведь остановка дизелей означала утрату последней возможности оживить электроэнергией обесточенный атомоход. Но другого им не оставалось.

В 23.20 старший лейтенант Аджиев выкрикнул в темноту отсека:

— Стоп оба дизеля! Личному составу собраться у носовой переборки и включиться в ИДА!

Все включились, кроме Аджиева, которому необходимо было поддерживать связь.

Из письма бывшего матроса К-8 Николая Семенова: “...Вдруг сигнал пожарной тревоги: “Пожар в центральном посту”. Погас свет. Следом прозвучал сигнал: “Пожар в энергетическом посту”. Все заняли свои места, последовал доклад в центральный пост о готовности нашего отсека. Сначала у нас было такое впечатление, что это очередное пожарное учение, которые неоднократно проводились на лодке во время похода. Мы с Колей Бурцевым заняли свои места и ждали следующих указаний. В отсеке начала повышаться температура. Стало жарко. Появилась гарь — по всей видимости, горела краска на переборке реакторного отсека... Дышать уже было тяжело. Вентиляция не работала, не было электроэнергии. Состояние было как в бреду. Вспоминался дом, цветущие вишни, дождь, девушка Валя, которая меня ждала.

Включаться в дыхательные аппараты команды не поступало. А сколько еще придется бороться за живучесть лодки — неизвестно... Спустя некоторое время поступила команда: “Подготовить и запустить левый дизель”. Впотьмах, ощупью, в полубессознательном состоянии начали готовить двигатель к запуску. По памяти пришлось искать вентили на дизелях. Хорошо, что в памяти были еще свежи те зачеты, которые пришлось сдавать при допуске к самостоятельному управлению боевым постом, а Коля Бурцев — мой наставник — был опытным старослужащим мотористом... Левый дизель был запущен. Затем последовала команда: “Включить генератор”. При попытке включения вырвался сноп искр и раздался хлопок: где-то в сети замыкание. Дальше последовала команда: “Запустить второй дизель”. Запустили, включили щит управления. Повторилось то же самое — сноп искр и хлопок. Работая, дизели забирают воздух, мы провентилировали отсек, дышать стало немного легче. Запустив дизели, мы не только себя спасли, но и остальных находящихся в отсеке товарищей. Команда: “К вам идет спасательная группа. Включиться в дыхательные аппараты и выходить через центральный пост”. Открылся люк со стороны третьего отсека, и в темноте, цепляясь за тонкий канат, мы вышли наверх. Проходя третий отсек, я увидел внизу зарево. На палубу мы поднялись в той одежде, в которой в данный момент находились на боевом посту: ситцевые брюки, майка, тапочки, пилотка. Наверху было свежо, наступала апрельская ночь. Из первого отсека принесли байковые одеяла, и мы, прижавшись друг к другу спиной, провели ночь. На завтрак мы получили печенье и по кружке воды, взять продукты в отсеках не было возможности. Хочу сказать, что паники не было. Мы знали, что нас найдут и спасут. Командир лодки Бессонов был вместе со всем экипажем наверху и полностью контролировал создавшуюся ситуацию...”

Старшина 1-й статьи Гайдук по приказанию Аджиева бросился к кормовой переборке и начал отдраивать ее. Сделано это было для того, чтобы облегчить выход тем, кто еще оставался в шестом отсеке. Отдраивание двери отняло у Ивана Гайдука последние силы, и он упал на палубу. Подбежавший старший лейтенант Аджиев прокричал в пятый отсек:

— Дверь отдраена! Выходите!

Ответом ему была тишина. Пятый отсек был пуст. А несший там вахту старший матрос Юрий Печерских давно был мертв.

Затем отдраили дверь в третий отсек. Выходили спокойно, без спешки и суеты. Гайдука вынесли на руках. Белик, поднявшись на мостик, доложился командиру. Бессонов хмуро кивнул:

— Веди людей в первый!

Его сейчас больше всего волновал неподдающийся отчаянным усилиям люк восьмого отсека, за которым задыхались оказавшиеся в ловушке два десятка матросов и офицеров.

* * *

Итак, бывшие в четвертом вышли вполне успешно, не потеряв никого. Шестому отсеку повезло меньше. В бой за спасение корабля там вступили семеро: старший лейтенант Гусев, мичман Астанков, старшина 2-й статьи Мишута, матросы Колесников, Зараменских, Бессонов (однофамилец командира), Кузовков. Из седьмого, несмотря на герметизацию, сильно дымило. Быстро выяснили, что пропускают переборочные сальники линии валов. Подтянуть же их возможности не было, так как работали обе линии вала — лодка все еще всплывала. Минуты через три сработала аварийная защита правого реактора — это вступила в бой четверка отважных на пульте ГЭУ. Затем сработала защита и на левом.

—Все, теперь обесточились! — вздохнул Гусев.

Несколько раз моргнув, потух свет. Один за другим остановились насосы. Теперь все семеро, задыхаясь от дыма, лежали на палубных паелах. Несмотря на надетые аппараты дышать с каждой минутой становилось все тяжелее. С мостика, наконец, поступила команда: “Выходить!” Выходили через пятый отсек. В темноте натолкнулись на что-то мягкое. Подсветили фонарем. На настиле третьего этажа лежал ничком спецтрюмный матрос Юрий Печерских, так и не оставивший своего боевого поста. Рядом с ним валялся неиспользованный им ИДА-59. От жары и угарного газа выходящие из шестого падали и теперь ползли из последних сил. Каждый метр давался им неимоверно трудно, забирая уже не только силы, но и жизнь. Пытаясь хоть как-то спастись от дыма, люди ложились в воду, которая натекла из разгерметизированных трубопроводов. Никто из них не знал, что радиоактивность воды достигала уже полутора тысяч распадов в секунду...

Израсходовав кислородные патроны, задохнулись и умерли Кузовков и Колесников. Последним, как и положено командиру, шел старший лейтенант Мстислав Гусев. Он тоже не вышел наверх... Но остальные четверо упорно продолжали ползти вперед, порой теряя сознание и захлебываясь потом в душных резиновых масках. Наверх выбрались трое. В третьем отсеке их встретила аварийная партия и помогла подняться на палубу. Все были с тяжелым отравлением. Четвертого старшину 2-й статьи Машуту, вытащили уже агонизирующим. Не выдержав мучений, он сорвал маску и попытался добежать. Через четверть часа его тело положили в кормовую надстройку рядом с погибшими из восьмого отсека.

* * *

Работая над книгой, автор познакомился с капитаном 1-го ранга в запасе Сергеем Петровичем Бодриковым, бывшим в то время старшим помощником гидрографического корабля “Харитон Лаптев”. Бывший старший помощник рассказал почти невероятное с “Лаптева” наблюдали всплывшую подводную лодку, но... не придали этому значения.

— До сих пор мне не дает покоя мысль, что мы были первыми, кто видел лодку в момент ее всплытия, — рассказал мне во время одной из наших встреч Сергей Петрович. — Днем 8 апреля по приказанию с КП Северного флота мы лежали в дрейфе и должны были прослушивать шумы моря. Район был очень близок к месту всплытия К-8. Вечером в 22.30 я поднялся на мостик, чтобы подменить на вечерний чай вахтенного офицера. Корабль шел курсом на Гибралтар под одной машиной, скорость была около четырех узлов, море почти штилевое. Вскоре радиометрист доложил о внезапном появлении цели в десяти милях по корме. Запросил сигнальщиков, доложили, что в указанном направлении целей не обнаружено. Цель на локаторе была малоподвижная. После доклада командиру (мы посчитали, что это был рыбак) получил приказание следовать по плану. Я не хочу, да и не имею права утверждать, что это была К-8, но и сейчас, когда вспоминаю об этом случае, мне становится не по себе. Ведь если это была К-8 и мы бы подошли к ней, все дальнейшие события могли бы сложиться совсем по-иному! Но тогда никому и в голову не могло прийти, что буквально рядом с нами терпит бедствие наш атомоход и мы с каждым часом уходили от него все дальше и дальше...

ПОДВИГ МИЧМАНА ПОСОХИНА

Утром 9 апреля Бессонов с Каширским провели перекличку личного состава. Из ста двадцати пяти членов экипажа за время пожара погибли тридцать. Шестнадцать из них лежали в надстройке, остальные же четырнадцать остались внизу в горящих и загазованных отсеках.

Теперь экипаж располагался лишь в двух носовых отсеках: первом и втором. Народу там скопилось много: сидели и лежали вповалку. Был штиль, и многие расположились прямо на верхней палубе. Атомоход слегка покачивался на пологой океанской волне. Будто огромный черный кит, тяжело раненный, но еще живой.

На ходовом мостике совещались, что делать дальше? Ведь положение корабля было самым угрожающим. С заглушенными реакторами, без электроэнергии, хода и связи, он был теперь совершенно бессилен против океанской стихии. Внутри же все еще продолжал бушевать огонь.

Перво-наперво собрали все оставшиеся ИДА и ИПы, затем назначили аварийные партии. Надо было снова идти в огонь центрального поста, чтобы любой ценой ввести в строй радиопередатчик и сообщить Москве о происшедшей трагедии. Неизвестной оставалась и судьба мичмана Станислава Посохина, оставшегося в третьем отсеке. Времени после оставления отсека прошло уже достаточно, и на то, что Посохин остался жив, особых надежд не было, тем неожиданней был доклад вышедшего из четвертого отсека старшего лейтенанта Аджиева, что, перед тем как покинуть свой отсек, он слышал стук в носовую переборку.

Немедленно открыли верхний рубочный люк. Кричали:

— Посохин, выходи!

Спустя несколько минут средь дыма, как из преисподней, показался мичман Посохин. Сорвав маску, он с хрипом вдыхал воздух обожженным ртом.

— Ну, Станислав, — похлопал его по плечу командир, — теперь сто лет жить будешь!

Подвиг мичмана Посохина уникален. Подобных примеров в мировой практике единицы. Несколько часов один в горящем загазованном отсеке, сменив несколько дыхательных аппаратов, он не только сохранил свою жизнь, но и боролся с пожаром. Какими эпитетами охарактеризовать совершенное Посохиным? Наверное, прежде иных качеств он показал высочайший профессионализм, совершенное знание корабля и техники и умение не потеряться в столь безнадежной обстановке. Из объяснительной записки мичмана Посохина о пережитом: “...Вбежав в центральный пост, я увидел дым. Вместе с другими тушил пожар с помощью системы ВПЛ-52... Включился в ИДА. В гиропосту остались гореть две лампочки. Задымленность отсека была очень большая... Пришел мичман Нуриахметов и сказал, что надо выходить наверх. Говорил он через маску, и я не понял, зачем и не пошел. Слышал, как продувались средняя и носовая группы ЦГБ, что лодка всплыла в надводное положение. Услышал, как пустили дизели... Задымленность не уменьшалась. Я посмотрел на часы — было 23.30. Еще через полчаса я почувствовал ожог шеи. Как мог, тушил пожар, дважды выходя из гиропоста в отсек, но было очень дымно и наверх я не поднимался. Проверил вентилятор, он не работал. В районе перископа горела лампочка. Я пошел в корму и стал перестукиваться с четвертым отсеком. Мне ответили. Я понял, что в третьем остался один. “Каштан” был залит пеной от ВПЛ и не работал. Из грибков вентиляции валил дым. Все приборы забрызганы коричневой маслянистой пылью. Двери рубок были открыты и хлопали. Рубка гидроакустиков была черной. Я пошел в нее и стал перестукиваться со вторым отсеком. Ответил капитан 2-го ранга Пашин. Он сказал, чтобы я отдраил нижний рубочный люк, но я не смог, так как кончился кислород. Снова спустился в гиропост. На ощупь нашел и включился в ИП, а потом в новый ИДА. Поднялся наверх. Рубочный люк оказался отдраенным. Услышал голоса, кто-то спускался в отсек. Мы вместе поднялись наверх. Отдышавшись, я перешел в первый отсек и был на связи с девятым. Потом еще два раза спускался в центральный пост в составе аварийных партий”.

Уже после издания первого варианта книги о подвиге К-8 из Астрахани мне пришло письмо от бывшего старшины команды электриков штурманских, а ныне капитана второго ранга запаса Станислава Александровича Посохина. В нем он более подробно описал обстоятельства своих действий во время аварии атомохода: «8 апреля в 20.00 заступила на вахту очередная смена, в которой был и я. В 22. 00 часа мы начали готовиться к очередному сеансу связи. Подводная лодка погрузилась на глубину 160 метров, одновременно записывая гидрологию моря. Начали всплывать и на глубине 140 метров, где-то в 22 час 30 мин., я услышал хлопок и затем стал появляться дым в задней части гиропоста. Потом по корабельной трансляции прозвучала команда «Аварийная тревога. Пожар в центральном посту». Я сразу достал свой ИДА-59, одел и включился в него. Отсек и гиропост начал заполняться дымом. В отсеке была включена система пожаротушения. Вскоре в гиропосту появился матрос Солонович. На нем был одет ИДА-59, но почему-то дышал он через простой противогаз. Он задыхался, я снял с него простой противогаз, включил оба баллона, одел маску ИДА-59, посадил на РДУ. Солонович стал приходить в себя, появилось ровное дыхание и затем он ушел из гиропоста и встретились мы с ним после всплытия наверху. По характерным признакам слышу, что лодка «зависла» на небольшой глубине с небольшим дифферентом на нос. Чувствую, что генераторы, питающие навигационный комплекс, переключились на резервное питание от аккумуляторных батарей, навигационный комплекс продолжал работать в штатном режиме. Потом зашумел воздух в цистернах главного балласта и затем мерное покачивание. Значит мы всплыли. Горело аварийное освещение. Команды по трансляции о покидании отсека не было, к тому же я был на вахте у работающего навигационного комплекса. Со временем температура в гиропосту поднялась, одежда на мне стала мокрой. Через несколько минут после всплытия услышал, что запустили дизеля. Я понял значит будет электроэнергия, воздух, ход, а это уже не так и плохо. Проверяя состояние приборов, дотронулся до счетно-решающего прибора 26, отдернул руку, прибор был горячий и понял, что отсутствует вентиляция. Вентилятор прибора находится в отсеке и имеет только один вид питания, т.е. резервного на было, это я понял потом, когда выходил в отсек проверить реостат включения, почему не работает вентиляция прибора.

Отсек и гиропост наполнились дымом, видимость сократилась до одного метра, горело аварийное освещение. Подводную лодку покачивало и было слышно-какое-то постукивание наверху. Сколько прошло времени после начала аварии, не помню. Я решил подняться в центральный пост. Достал изолирующий прибор ИП-46, приготовил его к включению, взял фонарик (круглый на 3 -х батарейках) и вышел в отсек. Проходя к трапу, чтобы подняться в центральный пост, никого не увидел, только слабый свет аварийного освещения светившего сквозь дым. Пламени не было. Поднявшись наверх в корме центрального отсека, по левому борту была рубка гидроакустиков, дверь которой была открыта. Заглянув туда и посветив фонариком, увидел только черноту. Затем нажал рукоятку кремольерного замка на переборке с четвертым отсеком. Вижу, что рукоятка поползла вниз, это со стороны 4-го отсека потуже зажали замок. и держали его, чтобы я не смог открыть. Тогда я стал высвечивать табличку для перестукивания, но буквы в данной ситуаций почти не были видны. Я сел на РДУ и понял, что из этого ничего не получится и почему-то вся моя жизнь быстро промелькнула перед глазами. Посидев немного, я двинулся в носовую часть отсека. Палуба была мокрой от системы пожаротушения и лежали резиновые мешки из под ИДА-59. Перед походом мы получили новые аппараты. Рубки радиометристов, радистов и штурманской были открыты и от покачивания подводной лодки двери хлопали о переборки. Пройдя площадку перископа, посмотрел на пульт управления корабельной связи «Каштан», он был запит водой, лампочка питания не горела, а значит он не работал. Вот тогда я убедился, что остался в отсеке один. Что дальше делать, не знал. Сел на комингс между третьим и вторым отсеком, постучал в переборку второго отсека, мне ответили. Спросили, сколько человек в отсеке, я стукнул один раз. Потом спросили, есть ли огонь, я тоже ответил. Со времени начала пожара прошло около двух часов и я почувствовал, что мне. не хватает воздуха. В ИДА-59 в спокойном состоянии можно находиться около двух часов. Я резко кинулся в гиропост, туда добрался за какие-то считанные секунды, немного задержавшись в проеме двери гиропоста. Резко ударив по кнопке на регенеративном патроне, разбил капсулу, тем самым включив ИП-46. Одел его, но в него нужно было вдохнуть какой-то объем воздуха, которого мне самому не хватало, воздух отсека вдыхать было нельзя. ИП-46 сработал, горловина регенеративного патрона начала нагреваться, но на вдох не хватало воздуха. Тогда я начал доставать резервный ИДА-59, который был раскреплен между шпангоутами левого борта за распределителем лага «Скиф». Достав с трудом мешок с аппаратом, вынул его, но, так как маска не была присоединена к аппарату, она отлетела в сторону. Я снял с себя маску ИП-46 и поэтому все дальнейшие операции делал с закрытыми глазами, затаив дыхание. Лицо было мокрое и его обжигало от высокой температуры и газов. Начал откручивать маску от использованного ИДА, не хватало воздуха, тогда взял в рот штуцер от смесителя старого ИДА и немного подышав продолжил откручивать маску. Сняв ее стал прикручивать к новому аппарату. Быстро закончив все операции, открыл баллоны и, одев маску включился в аппарат. Сел на РДУ, отдышался и стал подниматься в центральный пост. Уже находясь около штурманской, рубки, заметил маячившую тень в проеме верхнего рубочного люка. Этой тенью оказался командир отделения рулевых сигнальщиков, он же делегат 16 съезда ВЛКСМ, старшина 1 статьи Чекмарев Л.В. и мы вместе с ним поднялись на ходовой мостик. Здесь находились командир ПЛ капитан 2 ранга Бессонов В.Б. и старший помощник капитан 2 ранга Ткачев В.А. Я снял аппарат и стал жадно вдыхать свежий морской воздух. Вокруг была кромешная тьма, а из горловины рубочного люка шел дым. После моего выхода за мной следом вышли еще несколько человек из четвертого отсека. В четвертом находились люди из шестого, пятого и четвертого отсеков.

Меня отправили в первый отсек. Одежда была пропитана потом, руки были коричневые, шея темно-красная. Как потом оказалось, я получил ожоги шеи и мошонки из-за большой температуры и газов».

* * *

...Вновь решено было послать аварийную партию в центральный пост. Добровольцев идти было много: старший помощник Ткачев, помощник командира Фалеев, старший лейтенант Шмаков, лейтенант Шабанов, матросы... Отбирал командир. По его приказанию аварийную партию возглавил капитан 3 ранга Фалеев, служивший до этого в должности командира боевой части связи. С ним Шмаков, Шабанов и главстаршина Старосек. Фалееву командир поставил задачу так:

— Олег, произведи осмотр отсека. Постарайся выявить и потушить очаг пожара, задрай переборочный люк из третьего в четвертый и поищи Гусева, может, еще жив! Если обнаружишь пламя, будем тушить забортной водой!

Отдраили верхний рубочный люк. Сразу тошнотворно пахнуло горелым. Надели ИДА и вперед. Первым Фалеев. Поручни трапа были раскалены настолько, что держаться за них руками было невозможно. Не выдержав, помощник спрыгнул, за ним попрыгали в дым центрального поста остальные. Осмотрелись. Было дымно и жарко, откуда-то светила оранжевым светом сигнальная лампа. “Каштан” не работал. Прошли в корму отсека, руками проверяя температуру предметов. Все было раскалено. У рубки гидроакустиков над самым подволоком стоял столб какого-то дьявольского сине-зеленого пламени. Оставив подчиненных тушить рубку, Фалеев пошел дальше в четвертый отсек искать Гусева. В четвертом дыма было немного меньше. Тускло горела сигнализация гидравлики. В тамбуре холодильной установки у умывальника Фалеев увидел лежащего ничком человека без изоляционного аппарата. Помощник перевернул его лицом верх. По бороде понял — Гусев. Пощупал пульс, послушал сердце. Мертв. Попытался тащить, не получилось. Тогда поспешил на помощь товарищам, тушившим пожар.

Наверное, многим покажется невероятным, но пожар в центральном посту тушили, выстроившись в цепь и подавая сверху лагуны с забортной водой. Другого выхода просто не было. Но пламя все же сбили и залили.

— Все, теперь надо герметизировать! — распорядился Фалеев. — Все наверх!

Наверху Бессонов, Каширский и Пашин выслушали помощника.

— Теперь надо и передатчиком заняться! — высказал общую мысль замкомандира дивизии.

Готовиться к спуску стал радист старший матрос Коваль. Старшим снова капитан 3-го ранга Фалеев. Помощник лишь сбегал в первый отсек, где накинул поверх хлопчатобумажной куртки РБ канадку. На страховке встал командир БЧ-4-Р старший лейтенант Лавриненко. Одновременно готовили еще одну партию. Мичман Петров и матрос Колмыков должны были осмотреть трюм, отключить находящиеся там приборы и пройти в пятый отсек. Вниз опустили лампу-переноску и страховочный конец. Первым спускался Фалеев с радистом. Но едва спрыгнув с трапа, помощник стал задыхаться — маска ИДА совершенно не держала. Поднялся наверх, заменил маску, снова спустился, и снова подвела маска. Пришлось вновь возвращаться, брать третью и опять вниз в дым и чад выгоревшего отсека. Вместе с Фалеевым пошел и Лавриненко. Оба долго копались в радиоаппаратуре. Наконец вышли. Лавриненко доложил:

— Передатчик настроить не удается, сильно обгорел!

Наверх вынесли станцию УКВ, но толку от нее было немного. Дальность ее действия была не более десяти миль, а горизонт был чист.

ПЯТЬ КРАСНЫХ РАКЕТ

К полудню погода стала быстро ухудшаться. На ходовом мостике, где собралось большинство офицеров, царило молчание. Все понимали: надвигающийся шторм серьезно осложнит борьбу за спасение лодки.

— Бискай есть Бискай! — мрачно оглядывал пенные гребни волн Бессонов. — Будем надеяться, что серьезного шторма не будет!

Находившихся на верхней палубе матросов он отправил в носовые отсеки. Скользя по кренящейся палубе, подводники гуськом потянулись к люку первого отсека. Палуба быстро опустела, а лодку с каждой минутой раскачивало все сильнее и сильнее. Вскоре кормовую надстройку стала периодически захлестывать волна.

— Смотрите! — бывшие на мостике подводники разом обернулись на голос старпома Ткачева.

Над верхней палубой в районе седьмого отсека поднимался густой пар. Это могло означать лишь одно — седьмой продолжал гореть.

— Справа по траверзу судно! — внезапно закричал сигнальщик.

Бессонов инстинктивно глянул на часы. Было 14 часов 15 минут.

— Давайте ракеты! — приказал он.

— Какие?

— Пять красных!

С шипением в воздух взвилась первая ракета, за ней еще и еще. Бессонов, Каширский и замполит Амосов, не отрываясь, смотрели в бинокли.

— Кажется, заметил и повернул на нас! — обрадовано бросил стоящим на мостике Каширский.

Вскоре стало ясно, что идущее к лодке судно — сухогруз. Затем по маркировке трубы определили государственную принадлежность — Канада. Еще несколько минут и восьмикратная оптика выхватила название судна — “Глоу де ор”. Каширский с Бессоновым нервно переглянулись. Оба стояли теперь перед тяжелейшей дилеммой: отказаться от помощи иностранца, принадлежавшего к тому же к государству блока НАТО, и тем самым еще больше затруднить спасательные работы, или же протянуть руку за помощью, что однозначно навлекло бы гнев Москвы. Еще бы, советский атомоход на буксире судна вероятного противника! Не будем забывать, что шел семидесятый год и “холодная война” была в самом разгаре! Надо ли говорить, как отреагировали бы руководители Советского Союза, получив доклад о том, что только что начавшиеся грандиозные маневры “Океан” увенчались не только обнаружением (что само по себе уже ЧП), но и “захватом” нашего атомохода. Тем более что происшедшее могло серьезно омрачить празднование столетнего юбилея со дня рождения В. И. Ленина.

К молчавшим Каширскому и Бессонову подошел шедший на лодке замначальника Особого отдела дивизии капитан 3-го ранга Арго Вилль. Кто-кто, а он прекрасно понимал, чем вызвано это затянувшееся молчание замкомдива и командира. Спустя годы оставшиеся в живых члены экипажа К-8 с теплотой будут вспоминать своего особиста. За что? За мужество!

— Запрашивайте помощь! — сказал он. — Готов нести ответственность наравне с вами!

Каширский с Бессоновым понимающе переглянулись. Теперь их, взваливших на себя тяжкую ношу ответа за возможные последствия, стало трое. Замкомдив с командиром тоже высказались за принятие помощи. Итак, советские подводники, презрев во имя спасения людей все возможные политические сложности, были готовы принять помощь даже от натовского судна. Теперь слово было за канадцами: сделают ли шаг навстречу, и великое морское противостояние ознаменуется первым дружественным актом взаимовыручки. Канадское судно меж тем быстро приближалось. Еще несколько минут — и произойдет событие дотоле небывалое: канадские моряки придут на помощь советским атомоходчикам! Но произошло почти невероятное! Подойдя к дрейфующей подводной лодке кабельтов на пятнадцать, канадский сухогруз обошел ее по дуге и, несмотря на все призывы о помощи, внезапно развернувшись на обратный курс, дал полный ход. На палубе канадского сухогруза толпилась любопытствующая команда.

На мостике “восьмерки” сдержанно матерились.

— А может, оно и к лучшему! — вздохнул замполит Амосов, поправляя спадающие очки. — От такого спасателя хлопот больше, чем пользы.

Почему столь недостойно поступил канадский капитан, неизвестно. Может, вид терпящей аварию советской подводной лодки не вызвал у него ничего, кроме злорадного любопытства, удовлетворив которое, он поспешил убраться восвояси? Может вид раненого атомного монстра напугал канадских мореходов? Как бы то ни было, но великую заповедь мореплавателей всех времен об оказании помощи терпящим бедствие они проигнорировали... Но, как говорится, Бог им судья!

Уходивший “канадец” еще не скрылся за горизонтом, а волны уже начали захлестывать лодку вовсю. Командир электромеханической боевой части Пашин долго смотрел в корму лодки, затем озабоченно подошел к командиру:

— Командир, кормовую надстройку заливает. Боюсь, что лодка набирает дифферент на корму!

Бессонов нервно оглянулся. С мостика было отчетливо видно, как пенные шапки волн захлестывают кормовой стабилизатор. Некоторое время командир молчал.

— Ничего страшного, — махнул он затем рукой Пашину. — Погода ухудшается и это лишь кажущийся эффект!

Но командир электромеханической боевой части не успокоился.

— Мы валимся на корму и надо немедленно продуть кормовую группу цистерн! — заявил он Бессонову.

После недолгого раздумья тот согласился:

— Продувай!

Через несколько минут освобожденный из тесных оков стальных баллонов сжатый воздух с шипением заполнил цистерны. Корма немного подвсплыла.

Темнело. Заканчивались первые сутки аварии. Москва все так же еще ничего не знала о постигшей К-8 беде, и подводники были по-прежнему предоставлены сами себе. Пронзительно свистел ветер. Сигнальщики, да и все находившиеся на мостике напряженно всматривались вдаль. Не мелькнут ли где вдалеке ходовые огни проходящего мимо судна? Однако все было напрасно. Океан был пустынен. А волны все сильнее и сильнее били в борт.

— Не дай бог заштормит надолго, — переговаривались на мостике. — Тогда уж нам не поздоровится!

* * *

К утру корма стала снова оседать в воду. После недолгого совещания ее снова решили поддуть сжатым воздухом. И замкомдив, и командир пошли на это неохотно — воздуха высокого давления в резерве осталось совсем немного, а пополнить его было нечем: компрессоры были давно обесточены, но другого выхода, увы, не оставалось. Начавшийся рассвет был безрадостен: пожар, шторм, отсутствие связи и полная неизвестность впереди.

— Ходовые огни! Вижу ходовые огни! — закричал внезапно сигнальщик.

Люди на мостике встрепенулись:

— Где? Где?

- Справа пятнадцать! Да вон же хорошо видно! — уже рукой показывал старшина 1-й статьи Чекмарев.

Прикрывая глаза от ветра, офицеры стали вглядываться по указанному направлению. Точно! Справа отчетливо просматривался красный бортовой огонь и два белых на мачтах.

— Похоже, транспорт! — посмотрев в бинокль, высказал предположение капитан 2-го ранга Ткачев.

— Давайте ракеты! — распорядился командир.

Одна за другой в небо ушло еще пять красных ракет.

— Поворачивает на нас! — сразу крикнуло несколько голосов.

Быстро светало. На мостике Каширский, Бессонов и Анисов, торопясь, шифровали радиограмму. Когда судно несколько приблизилось, с лодки на него передали сигнал “Иже Веди”, что по международному своду означает “Хочу установить связь”. Затем передали еще две буквы: “Люди” и “Мыслете” — “Прошу остановить машины, есть важное сообщение” и “Не имею хода”. С судна просигналили, что все поняли.

Теперь было отчетливо видно, что подошедшее к атомоходу судно — сухогруз. На желтой дымовой трубе хорошо выделялась широкая красная полоса.

— Кажется, наши! — обрадовались на мостике К-8.

— Укажите вашу принадлежность! — крикнул в свернутый из галетной банки мегафон Каширский.

В ответ что-то махали руками, но слова относил в сторону ветер.

— Вы русские?

— Русские! Русские! — обрадовано закричали с судна. На лодке сразу оживились.

Сухогруз подвернул и на его корме отчетливо проступила надпись “Авиор” и порт приписки “Варна”.

— Все одно свои, братушки! — переговаривались между собой подводники. — Теперь уж дело пойдет на лад.

Тем временем командование атомохода выяснило возможность передачи радиограммы. С “Авиора” разводили руками:

— Вашей частоты не имеем. Наш передатчик дискретный!

— Что будем делать? — обвел взглядом стоящих рядом с ним офицеров Каширский. — Остается одно — давать РДО через Варну!

Командир, замполит и особист утвердительно кивнули. Вновь вооружившись мегафоном, замкомдив продиктовал на болгарское судно шифрованную радиограмму — бессвязный набор цифр для передачи в Москву.

С “Авиора” кричали:

— Остаюсь около вас, пока не получу подтверждения из Варны!

— Дайте наше место и прогноз! — попросили с лодки.

— Широта 48°10' северная. Долгота 20є06' западная, — немедленно отозвались с судна. — А прогноз плохой. Западнее Азор идет циклон “Флора”, и в нашем районе к вечеру ожидается баллов 6—7. В чем нуждаетесь?

— В сигаретах! — сразу выкрикнуло несколько человек. На сухогрузе засуетились. Видно было, как там расстелили на палубе брезент и моряки ссыпали туда в кучу все имевшиеся у них сигареты. Затем среди сигаретных пачек уложили пару бутылок коньяка, все завязали в пак и лихо перебросили на палубу лодки.

— Спасибо, ребята! — махали руками подводники. — Царский подарок!

Ответным скромным даром североморцев стала банка тараньки, также совершившая удачный полет над волнами.

На верхней палубе “восьмерки” жадно курили. Сигареты распределял лично старший помощник. На сигаретных пачках значилось кратко “Шипка”, словно немое послание пращуров, насмерть стоявших вместе сто лет назад на знаменитом перевале, нынешнему поколению россиян и болгар, бросившим вызов стихии в далекой Атлантике.

Из воспоминаний капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: «Наступало утро 9 апреля. Море до 2 баллов, видимость полная, горизонт чист, корабль без хода и энергии. Во второй половине дня на горизонте показались очертания судна. Сигнальными ракетами оповестили об оказании помощи. С верхней палубы убрали весь личный состав. На всякий случай офицеров на мостике вооружили стрелковым оружием, которое имелось на борту. На мачте развивался Военно-морской флаг, символ нашей Родины. Подойдя ближе, это судно, описав вокруг нас циркуляцию, ушло дальше своим курсом. Им оказался Канадский танкер.

10 апреля было принято совместное решение остановить навигационный комплекс, чтобы не расходовать электроэнергию аккумуляторных батарей. Я вместе с мичманом Петровым Е.А., старшиной команды трюмных, одели аппараты ИДА-59 и спустились в отсек для подачи воздуха среднего давления в гиропост. Но пришлось подняться, т.к. у Петрова Е.А. просачивался воздух под маску дыхательного аппарата. Дальше мы уже с командиром отделения главным старшиной Юшиным В. спустились вниз, дали воздух среднего давления в гиропост и я последовательно остановил три гироазимута, гировертикаль, гирокомпасы и весь навигационный комплекс, чтобы в дальнейшем можно было вновь все запустить и обеспечить навигационными данными подводную лодку. После этого я зашел в штурманскую рубку, взял навигационную карту, бинокль и мы поднялись на ходовой мостик.

С кормы на горизонте показались очертания судна. По мере его приближения, стала видна надстройка и труба, но никаких опознавательных знаков о его принадлежности не было. Труба не белая, а кремовая с красной полосой и без серпа и молота. Невольно возникал вопрос: а чье же это судно? Затем видим название «Авиор» и только, когда оно поравнялось с нами, мы через рупор (сделанный из консервной банки из-под сухарей) связались с мостиком. Как. оказалось, это был болгарский   сухогруз, а капитаном-наставником был наш соотечественник. Судно по инерции двигалось вперед и тогда на корме мы увидели порт приписки «Варна».

Наша радиоаппаратура не работала и, только благодаря этому сухогрузу, мы смогли через болгарский порт «Варна» передать сообщение об аварии в Москву во второй половине дня. «Авиор» получил штормовое предупреждение и тогда по обоюдной договоренности часть людей (43 человека) были переправлены на вельботе на борт сухогруза. Так заканчивались вторые сутки жизни экипажа и подводной лодки в условия аварии».

 

* * *

Чтобы не навалиться на подводную лодку, болгарский сухогруз, немного отойдя в сторону, лег в дрейф. Тем временем на К-8 предприняли еще одну отчаянную попытку пробиться в четвертый отсек и пустить дизели. На этот раз вниз пошли старший лейтенант Полетаев, мичман Посохин, старшина 2-й статьи Филимонов и матрос Бурый. Старшим — капитан-лейтенант Лисин. Уходившие забрали последние снаряженные аппараты ИДА. Оставшиеся наверху, проводив товарищей, с надеждой смотрели в дымящийся зев центрального поста: что-то ждет ушедших ребят в безжизненных и горящих отсеках?

Но вот наконец в срезе комингса люка появилась голова первого из разведчиков. Сдернув маску, он жадно хватал ртом воздух. За ним поднялись остальные. Новости, сообщенные капитан-лейтенантом Анатолием Лисиным, были малоутешительны. В четвертом отсеке было очень жарко, а переборка в следующий, пятый, раскалена до невозможности. Вниз к дизелям пробиться не удалось. Единственно, что получилось, — обесточили навигационный комплекс “Сигма”.

Тем временем из люка вновь повалил густой дым. Пожар, почти было уже задушенный, получив доступ воздуха, вновь начал оживать. Верхний рубочный люк пришлось немедленно задраить. На этот раз уже окончательно.

Вновь подошел “Авиор”.

— Имеем указание из Варны находиться около вас сколько потребуется и оказывать помощь. Могу принять часть людей! — заявил капитан, потом, снизив немного голос, добавил: — Ваши начальники в Москве на первое сообщение сказали, что здесь у них лодки нет. Среагировали лишь на повторное заявление о лодке!

Есть версия, что Москва долго не хотела признаваться в наличии своей атомной лодки в океане, ее поведал автору книги один из оставшихся в живых членов экипажа. Однако в ходе работы по обстоятельствам аварии К-8 над различного рода материалами, никакого подтверждения тому, что Москва отказала признать наличие своей лодки, выявлено не было. Скорее всего, Москва просто потребовала повторной передачи текста во избежание каких-либо ошибок.

Предоставим слово бывшему заместителю командира дивизии капитану 1-го ранга в отставке В. А. Каширскому: “Версия имеет право. Но в жизни было так. Варна передала радио в Москву, но не в Главный штаб ВМФ, а в Министерство морского флота! И именно оттуда последовал ответ, что в данном районе Северной Атлантики нет советских судов. Тогда, по моей просьбе, капитан “Авиора” вторично передал сообщение в Варну, прибавив, что советское судно находится здесь “без плана”. На жаргоне моряков “судно без плана” — военный корабль. Только тогда и прошел доклад в ГШ ВМФ о нашей аварии”.

МОЙ ПОЗЫВНОЙ «УГШЗ»…

Главный штаб ВМФ — святая святых советского флота, расположен в самом центре Москвы, в старинном особняке с колоннами. Отсюда днем и ночью идут телеграммы и распоряжения на все флоты, здесь вершатся судьбы сотен тысяч моряков и принимаются наиболее важные решения. Круглые сутки несется оперативная служба, и на огромные карты всех океанов планеты непрерывно наносится малейшее изменение обстановки. Главный штаб не только сердце флота, но и его мозг.

В апреле 1970-го в Главном штабе царило особое оживление, ведь в самом разгаре были маневры “Океан” и здесь руководили, контролировали и координировали развертывание в морях и океанах всех четырех флотов. Первые дни все шло по намеченному плану, пока 10 апреля на центральном командном пункте ВМФ не раздался внезапный звонок телефона ЗАС. Часы показывали 12.40. Голос оперативного дежурного Черноморского флота был взволнован и сбивчив:

— Только что к нам позвонил командующий болгарским ВМФ Добрев, сообщил, что радистом их пароходства принята следующая радиограмма: “Молния. Теплоход “Авиор” В Ш — 48°10' северная, Д — 20є09' западная терпит бедствие советская подводная лодка”.

— Больше никаких подробностей? — переспросил дежурный адмирал.

— Нет!

Оперативный ВМФ тут же соединился с главкомом. Горшков выслушал доклад молча, так же молча положил телефонную трубку. Через несколько минут он был уже на ЦКП. Вместе с ним прибыл туда и начальник Главного штаба адмирал Сергеев. Перед главнокомандующим разложили карту Северной Атлантики.

— Точка с переданными координатами находится на маршруте перехода К-8! — доложил начальник оперативного управления вице-адмирал Комаров.

— Вижу! — хмуро кивнул Горшков и повернулся к начальнику Главного штаба. — Николай Сергеевич, передайте на К-8 мое приказание: немедленно доложить свое место и действия!

— Есть! — коротко ответил Сергеев.

Спустя несколько минут НГШ уже связался с начальником штаба Северного флота, передал содержание радиограммы, приказал:

— Передайте координаты лодки на дежурные Ту-95. Пусть пройдут над местом аварии, произведут поиск и установят связь. Сообщите все данные на морфлотовские и рыболовецкие суда, находящиеся поблизости.

Буквально через пару минут в кабинете главкома раздался новый звонок. На этот раз звонил командующий Черноморским флотом адмирал Сысоев:

— Товарищ главнокомандующий! Добрев сообщил новую РДО с “Авиора”: “Терпящий бедствие корабль передал свои позывные “УГШЗ”!

— Ясно! — вздохнул Горшков. — Держите с Добревым постоянную связь!

Положив трубку, он в задумчивости окинул взглядом огромную карту Мирового океана, висевшую на всю стену кабинета. “УГШЗ” был позывным К-8. Теперь все сомнения отпали — аварию в Бискайском заливе потерпела именно “восьмерка”.

Тем временем уже начал свою работу специально развернутый пост. По приказу Горшкова его возглавил лично начальник Главного штаба. Оттуда сразу же ушли первые распоряжения на корабли ВМФ, оказавшиеся в относительной близости от К-8: подводные лодки К-83, Б-109 и Б-413, океанограф “Харитон Лаптев”, гидрографы “Лотлинь” и “Гирорулевой”, большой ракетный корабль “Бойкий”, буксир СБ-38 и килектор КИЛ-22. Однако даже приблизительные расчеты показывали: чтобы прийти на помощь терпящей бедствие подводной лодке, им понадобится несколько суток. Быстрее других — за двое суток мог подойти лишь находившийся ближе остальных “Харитон Лаптев”.

Одновременно на Большой Козловский были вызваны специалисты Главного технического управления: инженеры-ядерщики, офицеры, имевшие опыт командования атомоходами. Разложив многометровые схемы и чертежи, они расположились прямо в приемной главкома за огромным дубовым столом. Здесь они будут находиться бессменно четверо суток, пытаясь по крохам поступающей к ним информации хоть как-то смоделировать ход событий на аварийной подводной лодке и выработать предложения по ее спасению.

Сам адмирал флота Горшков весь день 10 апреля продолжал работать в кабинете, дав приказ своему порученцу связывать его по всем вопросам, относящимся к К-8, немедленно.

В 14.00 командующий Северным флотом получил приказание срочно готовить к выходу в море плавбазу “Волга”, на которой разместить экипаж однотипной с К-8 лодки. Выход осуществить через четыре часа.

Новое сообщение от оперативной службы Черноморского флота: “8.4.70 в 22.30 произошел пожар в 7-м, 3-м отсеках, погибло 30 человек. Радиопередатчики вышли из строя. Нахожусь без хода в надводном положении. Ш—... Д—...”

Еще через двадцать минут ушло сообщение на ЦКП Генерального штаба: “На ПЛ К-8 в 22.30 08.04.70 г. в Ш—48 Д—... в Атлантике произошел пожар, имеются жертвы. Обстановка уточняется. В район для оказания помощи направлены корабли и самолеты”.

А “Авиор” через Варну и Севастополь уже докладывал, что продолжает находиться рядом с советской подводной лодкой и ведет наблюдение за ее состоянием. Командующий ВМФ Болгарии вице-адмирал Добрев приказал капитану судна передать на подводную лодку, что к ней вышли на помощь советские военные корабли. Самому же “Авиору” было велено оставаться в районе нахождения лодки и по требованию ее командира оказывать всю необходимую помощь.

* * *

...Посоветовавшись, Каширский и Бессонов решили пересадить на борт болгарского судна часть экипажа. Старший помощник составил список. В него в первую очередь вошли те, кто наиболее пострадал при выходе из отсеков, и молодые матросы.

Так как “Авиор” все же был иностранным судном, решено было отправить старшим кого-нибудь из офицеров. Командир предложил назначить лейтенанта Герасименко.

— Нет, — сказал Каширский. — Надо поопытней!

Быстро перебрали еще несколько кандидатур и остановились на помощнике Олеге Фалееве.

Из объяснительной записки капитана 3-го ранга Фалеева: “Командир посоветовался с Каширским, решили высадить часть людей. Старпом составил список. На лодке было 95 человек... Я напомнил, что с группой надо послать офицера, так как судно иностранное. Командир предложил лейтенанта Герасименко. Я возразил: “Молод и неопытен, лучше Шабанов, Лавриненко или Рубеко”. Командир сказал: “Нет! Лучше капитан-лейтенанта Белика или Симакова”. Затем обратился к Каширскому: “А может, пошлем помощника?” Каширский ответил: “Да, так будет лучше”. Командир сказал мне: “Готовься, пойдешь ты”. Инструктировал не разглашать состояние на лодке. Я отправился во второй отсек готовиться к высадке. За мной спустился командир и лично утвердил список личного состава. Из офицеров в него вошли еще капитан 3-го ранга Вилль, старший лейтенант Аджиев, лейтенант Петров. Я старший. По приказанию замполита оставил у него свой партбилет, то же сделали другие. Оставили свое теплое белье для остающихся...”

...Верхнюю палубу атомохода уже заливало. В двух оставшихся носовых отсеках дышать становилось все труднее — не работала вентиляция. К тому же из третьего отсека понемногу начал просачиваться углекислый газ. Некоторое время пытались вентилировать первый, открыв люк, но набегавшая волна захлестывала его, обрушивая в отсек потоки бурлящей воды.

Собрав команду, зачитали список покидающих лодку. Офицеры и матросы выслушали сказанное молча, так же молча и разошлись. Всего в списке покидающих было сорок три человека.

И снова обратимся к запискам капитана 3-го ранга Фалеева: “...Около 16.00 подошел мотобот с “Авиора”. В 16.30 я с первой группой в количестве 22 человек прибыл на теплоход. Представился капитану Смирнову Рэму Германовичу (Р. Г. Смирнов являлся капитаном Мурманского пароходства. На болгарском судне работал по договору между Министерствами торговых флотов СССР и Болгарии. — В. Ш.), поблагодарил за оказанную помощь от имени командира и всего личного состава. В 17.00 на “Авиор” прибыла вторая партия (капитан 3-го ранга Вилль и с ним 21 человек). Прием нам был оказан хороший. Мокрых переодели. Больным (старшине 1-й статьи Ильченко и мичману Астанкову) оказали медицинскую помощь. Вилль, прибыв, сказал, что командир просит дать шлюпку для еще одной партии. Просил еще 20 спасательных жилетов, автономный фонарь и изоляционную ленту (надо было отсоединить кабели силовой сети, идущие от щитов дизель-генератора к щиту электродвигателя). Капитан ответил: “Погода резко ухудшилась. Море еще один балл, но ветер уже шесть-семь, а мотор шлюпки неисправен, другая вообще негодна. Я боюсь посылать ее еще раз из-за возможного трагического исхода. Как погода улучшится, сразу пошлем”. Просимое командиром болгары быстро подготовили, и капитан начал маневрировать для подхода к подводной лодке...”

Из письма бывшего матроса К-8 Николая Семенова: “...Погода портилась. Начало штормить. Командир подлодки Бессонов построил экипаж в носовой части и сказал: “Кто плохо себя чувствует и не может остаться на корабле — шаг вперед!” Никто не вышел. Тогда он сказал: “Я воспользуюсь своим правом командира. Кто знает 2—3 специальности, может заменить товарища — остаются на корабле. Я сейчас зачитаю список...” Моей фамилии я не услышал, так как был на корабле всего несколько месяцев. На болгарское судно я попал в одной из первых групп, перевозимых на шлюпке. Ослабленные, мы поднимались по веревочной лестнице на болгарское судно... Нас обогрели, накормили. Их механик уступил свою каюту нам для отдыха... До сих пор вспоминаю болгарских братьев. Да, они были нам настоящими братьями! Когда на шлюпке заглох мотор, они перевозили нас, работая веслами. А ведь был такой шторм!”

* * *

Тем временем дифферент на корму продолжал медленно увеличиваться. Атомоход все больше и больше заваливался на корму, высоко задирая нос. Темнело. Командир электромеханической боевой части Пашин вновь подошел к командиру:

— Всеволод Борисович! Судя по осадке, вода поступает в кормовые отсеки. Прекратить ее поступление мы бессильны. Лодка обречена. Надо спасать людей!

Бессонов резко обернулся. Его осунувшееся заросшее щетиной лицо было мертвенно бледным. Зло глянув на механика, он бросил:

— Ничего с лодкой не случится! Ты главное не паникуй!

— А я и не паникую! — в тон ответил ему Пашин — Это факты!

Но командир уже повернулся к нему спиной.

Из воспоминаний заместителя командира корабля по политической части капитана 2-го ранга Владимира Анисова: “Командир БЧ-5 сказал мне, что, по его мнению, подводная лодка погружается. Он доложил командиру. Тот сказал: “Прекратите панику!” Мы вместе подошли к командиру снова. На этот раз командир сказал: “Еще ни одна подводная лодка в надводном положении не тонула, и я уверен, что мы продержимся. Лучше продуйте главный балласт!” Цистерны носовой и средней групп продули, но корму из-за волн было видно плохо. Со временем, однако, почувствовалось, что крен продолжает расти. Около 18.30 подошел командир БЧ-5, сказал: “Дифферент на корму растет!” Снова подошли к командиру, ответ: “Прекратите паниковать!”

В радиограмме Бессонов доложил: “Причины пожара не выяснены. Отсеки с 3-го по 9-й загерметизированы и обесточены. Реакторы заглушены... ИДА-59, ИП-46 использованы все... Л/с находится в 1-м и 2-м отсеках. Запас регенерации на 14 суток. В 17.30 43 человека передал на борт т/х “Авиор”. Моральное состояние л/с хорошее...”

Внезапно раздавшийся высоко в небе протяжный гул заставил стоящих на мостике людей поднять головы. Из разводья туч на лодку вынырнул американский “Орион”. Тяжелая туша самолета-разведчика медленно описывала круги над неподвижным атомоходом, снижаясь все ниже и ниже. В проеме открытого люка видны были люди, снимающие лодку на фото- и кинопленку.

— Вот и шакалы пожаловали! — бросил в сердцах кто-то из стоявших наверху офицеров.

Сделав несколько кругов, “Орион” взревел двигателями и, грузно набрав высоту, исчез в пасмурном небе.

— К дяде Сэму полетел, на доклад! — прокомментировали на мостике. — То-то радости будет!

Вспоминает командир электромеханической боевой части В. Н. Пашин: “С разрешения командира снова продул ЦГБ из 3-й группы ВВД. Давление в группе 60 кг/см2. Предложил командиру дать радио о возможном разрушении активной зоны и поступлении забортной воды в отсеки. Командир отклонил это предложение...”

Несколько раз Бессонов подзывал к себе капитан-лейтенанта Симакова, единственного оставшегося в живых управленца.

— Что может быть с реактором? — спрашивал он его каждый раз.

Видно было, что командир нервничает.

— Инструкция по эксплуатации реактора утверждает, что при заглушении реактора, ядерного взрыва быть не может, — отвечал Симаков.

— А что же может быть?

— Из-за недостаточного расхолаживания возможен тепловой взрыв, но думаю, что нам не грозит и это!

Уже в сумерках над атомоходом показался очередной “Орион”. Следом за ним подоспел и английский разведчик “Шеклтон”. Оба самолета сделали вокруг лодки несколько низких кругов и, побросав радиобуи, улетели.

БОРЬБА ЗА ЛОДКУ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Ночь с 10 на 11 апреля прошла достаточно спокойно, если не считать штормовой погоды. Личный состав большей частью ютился в двух оставшихся носовых отсеках, офицеры на ходовом мостике, и если они позволяли себе хотя бы иногда спуститься вниз, чтобы немного передохнуть, то командир с замкомдивом были наверху бессменно.

В два часа ночи что-то случилось на “Авиоре”, и теплоход стало дрейфовать от К-8. Как оказалось впоследствии, там вышел из строя топливный насос.

В это время в Москве полным ходом шла организация спасательных работ. С Главнокомандующим ВМФ вышел на связь министр Морского флота СССР, передал, что к месту аварии им направлены находящиеся на переходе с Кубы теплоходы “Саша Ковалев” и “Касимов”, танкер “Люблино”.

* * *

В 15.45 новая радиограмма с “Авиора”: “Ввиду усиления ветра беру на борт часть экипажа. Лежу в дрейфе до подхода боевого корабля. Прошу сообщить данные связи с подходящими кораблями. Мой позывной: Люди, Зет, Живете, Игрек”.

В 16.50 Главнокомандующий ВМФ передал командиру К-8 через “Авиор”: “Вашу телеграмму о пожаре получил сегодня в 14.00. К Вам направлен от Гибралтара БРК “Бойкий”, а также три гидрографа и три ПЛ. Они смогут прибыть через 48 часов. Мы просим Вас в ожидании этих средств принять меры для сохранения живучести корабля и жизнедеятельности людей”.

В 17.00, на час раньше установленного времени, вышла из Североморска плавбаза “Волга”. Сменный экипаж с атомной подводной лодки К-5 доставили на нее сторожевым кораблем.

Пересаживали подводников прямо в море. Старшим на “Волгу” был назначен опытный подводник-атомщик, начальник штаба флотилии атомоходов контр-адмирал Михайловский. Уходящие ничего толком не знали, куда и зачем их посылают, однако все прекрасно понимали, что где-то в океане с их товарищами случилась беда, и они идут к ним, чтобы протянуть руку помощи...

В 19.00 на “Волгу” было отправлено распоряжение готовить помещения для приема экипажа К-8. К месту аварии взял курс и флагман Северного флота крейсер “Мурманск” с командующим флотом и членом военного совета на борту, находившийся в море по плану маневров “Океан”. “Мурманск” шел на пределе возможного — двадцать четыре узла. На ходу дозаправились с танкера “Волхов”. Тогда же пересадили на танкер по приказу главкома и многочисленных журналистов, отправившихся на “Мурманске” в поход, чтобы освещать ход проходящих маневров.

В 19.25 Главнокомандующий ВМФ адмирал флота Горшков передал командиру К-8 через “Авиор”: “Готовить лодку к буксировке. Самое главное спасательное средство — это обеспечить непотопляемость корабля. Следите за входными люками, концевые люки иметь постоянно задраенными. В случае необходимости вентилирования иметь постоянную вахту. Тела погибших передадите с подходом наших военных кораблей. Передайте личному составу, мы надеемся на ваш и их опыт и мужество. Горшков”.

Кроме сменного экипажа, на борту плавбазы находились пять опытных врачей, специалисты службы радиационной безопасности, электрик, сварщик, слесарь.

В 22.00 последовало донесение с борта Ту-95Р, вылетевшего на поиск аварийной подводной лодки: “Нахожусь в районе К-8. ПЛ на связь не выходит”.

Зато через какие-то двадцать минут откликнулся “Авиор”: “Дрейфую с ПЛ, сняли 43 человека. Остальные на ПЛ. Для встречи подходящих кораблей и судов буду давать подходной радиопеленг по заявке. Прошу уточнить, на какой частоте и для кого выдавать радиопеленг”.

Заканчивались вторые сутки с начала пожара на атомоходе, заканчивались первые часы с начала спасательной операции.

Смогут ли подводники продержаться до подхода помощи, выдержат ли? Как быстро бегут стрелки часов, как медленно движутся по карте крошечные обозначения кораблей! Двое суток! Как это много для тех, кто борется сейчас с пожаром и волнами! Как это мало для тех, кто спешит к ним на помощь!

Стрелки часов в Москве только начали отсчет новых суток, как на связь вышел теплоход “Саша Ковалев”, оказавшийся ближе всех к месту аварии. Капитан “Ковалева” докладывал, что начал принимать радиопровод с “Авиора”. Еще час спустя радиопривод стал принимать и сухогруз “Комсомолец Литвы”, за ним теплоход “Касимов”. Остальные корабли, подводные лодки и суда, периодически выходя на связь, уточняли координаты лодки. Радиограммой на “Ковалев” было отдано распоряжение по прибытии к поврежденному атомоходу донести обстоятельства аварии и состояние подводной лодки.

В три часа утра “Ковалев” подошел на визуальную видимость к К-8. Москва снова потребовала от капитана: “С подходом к объекту уточнить обстановку и положение на объекте, что с главной силовой установкой, каково состояние по отсекам, сколько людей и где находятся, что нужно для восстановления связи...” В ответ “Ковалев” доложил: “Связь с ПЛ К-8 имели. Последняя ничего не сообщила. Дальнейшую связь прекратили до рассвета”.

В 4.10 новая радиограмма на “Ковалев”: “Ваша главная задача — скорейшее выяснение обстановки. Буксировку будет осуществлять т/х “Касимов” или т/х “Комсомолец Литвы”. Для обеспечения полетов самолетов и связи с ними открыть радиовахту... Их позывной “Пальто”. Вас будут называть фактическим названием судна”.

В 4.20 к К-8 подошел “Комсомолец Литвы”.

В 7.30 над атомоходом прошла пара Ту-95. С самолетов передали, что снижались до 700 метров, но облачность не пробили. На связь никто не вышел, хотя засветок на РЛС наблюдали много.

* * *

Ранним утром 11 апреля к атомной подводной лодке подошел советский транспорт “Саша Ковалев”. Находившийся на “Авиоре” капитан 3-го ранга Фалеев связался с ним по УКВ.

— Осветите свой борт и укажите государственную принадлежность!

На “Ковалеве” немедленно выполнили приказание. После этого Фалеев указал ему место невдалеке от атомохода. Самому “Авиору” в тот момент было нелегко: как уже говорилось выше, на нем сломался топливный насос, и теплоход начал дрейфовать от подводной лодки.

Вскоре капитан “Ковалева” снова вышел на связь с Фалеевым и доложил, что в район нахождения атомной лодки подошло еще два советских сухогруза: “Комсомолец Литвы” и “Касимов”.

— Вас понял! — приняв доклад, отозвался помощник К-8. — Прошу одно из пришедших судов подойти ко мне на голосовую связь, так как не имею хода!

К “Авиору” приблизился “Комсомолец Литвы”.

— Имею на борту сорок три подводника! Необходимо их снять на советское судно! — прокричал в мегафон на сухогруз Фалеев.

— Понял! — отозвался капитан “Комсомольца Литвы” Анатолий Андреевич Беляков. — Я сейчас буду пытаться завести буксир на лодку, а вас снимет “Касимов”. Он сейчас к вам подойдет!

Подходивший “Комсомолец Литвы” развернуло бортом к волне и сильно валяло. Бросили буксирный конец. Не долетев, он упал в воду. Не увенчались успехом и еще несколько попыток. Тогда капитан Беляков приказал спускать на воду вельбот. С вельбота наконец-то удалось добросить конец.

Бессонов с Каширским решили заводить буксир за выдвинутые горизонтальные носовые рули. Не получилось. Тогда завели буксир на буксирный гак. “Комсомолец Литвы” дал малый ход. Конец натянулся... и лопнул! В это время несколько волн подряд накрыли вельбот. На нем заглох мотор, и утлое суденышко быстро понесло куда-то в океан.

Оставив на время К-8, “Комсомолец Литвы” бросился вдогонку за уносимым вельботом. Догнав его и подняв на борт, он вновь подошел к атомоходу, чтобы продолжить попытки буксировки.

К середине дня к борту “Авиора” подошел теплоход “Касимов”. Вспоминает помощник командира К-8 О. Н. Фалеев: “...Построил личный состав, проверил наличие. Перед строем поблагодарил капитана судна и его помполита и в их лице болгарский экипаж за оказанную помощь. По моей просьбе капитан судна и помполит дали мне список особо отличившихся болгарских товарищей...”

Вспомним и мы еще раз тех, кто, рискуя жизнью, пришел на помощь советским подводникам, делился с ними куском хлеба.

Вспомним, чтобы еще раз воздать им должное за мужество и братскую помощь! Вот их имена: старший помощник капитана Георгий Петров — это он командовал спасательной шлюпкой, а затем оказывал медицинскую помощь пострадавшим подводникам, первый помощник капитана Богдан Младенов, третий помощник капитана Любен Волкович, четвертый помощник Гавриил Спиров — это он первым заметил сигнал аварии с подводной лодки, второй механик Святослав Илиев, третий механик Владимир Архангелов, четвертый механик Димитр Антонов, боцман Никола Гюрчев, моторист Янко Стоянов, матросы Николай Ангелов, Божидар Милчев, Георгий Янков и Стефан Николов...

* * *

В это же самое утро в Средиземном море в район поиска погибшей французской подводной лодки “Эридис” прибыло американское поисковое судно “Мизар”. С него спустили необитаемый подводный аппарат. Поиск погибшей лодки осложнялся сильным подводным течением. Трудным был и рельеф дна, изрезанный глубокими скальными каньонами.

На “Мизаре” с волнением ждали сообщений. Вскоре аппарат начал передавать на поверхность одну телекартину за другой: ржавые канистры и бутылки, невесть как попавший на дно чей-то рваный ботинок и обрывки газет. Но “Эридиса” не было нигде...

Погибшую подводную лодку найдут лишь спустя семнадцать дней после начала поисковых работ “Мизара”, когда магнитометр внезапно среагировал на разбросанные в разные стороны останки разрушенной лодки. Глубина в месте гибели “Эридиса” составляла 1100 метров. Однако несмотря на обнаружение подводной лодки, причина гибели “Эридиса” так и осталась нераскрытой...

* * *

В 15 часов 10 минут 11 апреля “Комсомолец Литвы” донес через Балтийское пароходство, что электроэнергия на подводной лодке отсутствует и буксир приходится выбирать вручную.

В 19.00 главнокомандующему через Балтийское пароходство было сообщено, что “Комсомолец Литвы” взял подводную лодку на буксир. Однако радовались в Главном штабе недолго, почти сразу же пришло новое сообщение — буксир оборван и повторно завести его никак не удается.

К этому времени вся кормовая надстройка от восьмого отсека и дальше уже постоянно была в воде. К Бессонову снова подошел Пашин:

— Всеволод Борисович! Давайте продуем кормовую группу ЦГБ!

— Продуем, когда возьмут на буксир!

Однако буксир все не заводился, и командир разрешил немного продуть корму. Шторм все усиливался. Теперь, разбиваясь о борт лодки, волны то и дело осыпали водопадом брызг находящихся на мостике. Попытки взять лодку на буксир предпринимались в течение всего дня, но все было безрезультатно — К-8 по-прежнему была предоставлена силе волн и ветра.

В 22 часа 10 минут внезапно послышались удары из задраенного первого отсека. Личный состав просился выйти наверх. Бессонов отказал.

Через несколько минут снова послышалась дробь — условленный сигнал аварийной тревоги. Находившиеся наверху отдраили люк. На палубу выбрался командир БЧ-5 Пашин в угоревшем состоянии. Его рвало и шатало. С ходового мостика спустился командир.

— Всеволод Борисович! В отсек все интенсивнее поступает угарный газ. Начинается массовое отравление. Многих рвет, некоторые уже теряют сознание!

Следом выбрался начальник химической службы:

— СО2 превышает норму вдвое!

— Выводите людей! — распорядился Бессонов. — Теперь все будем ютиться наверху.

Начали выбираться, держась за натянутые леера, матросы и офицеры. Дело это было достаточно сложным, так как волна полностью то и дело захлестывала люк. Наконец первый отсек оставил последний человек. На мостике совещалось командование лодки. Решили снять еще часть личного состава, так как размещаться им теперь было просто негде.

Дали сигнал — пять красных ракет. Находившийся ближе всех “Касимов” вскоре подошел к лодке. Сложив руки рупором, Бессонов прокричал на транспорт:

— Можете ли взять на борт тридцать человек?

— Могу и приму! — отозвался капитан “Касимова”. — Спускаю баркас!

Бессонов занялся составлением списка тех, кому необходимо было остаться на лодке для буксировки и восстановительных работ. Волна к этому времени уже, проходя от кормы лодки в нос, заливала всю надстройку вплоть до первого отсека.

Из объяснительной капитана 1-го ранга А. В. Каширского: “В это время дифферент лодки составлял примерно три градуса. Состояние лодки мне и командиру опасения не внушало. Считали, что сможем провести восстановительные работы в третьем и четвертом отсеках...”

Бессонов собрал экипаж. Заливаемые водой, продрогшие и смертельно усталые люди, поддерживая друг друга на качке, слушали своего командира.

— Кто желает уходить, того оставлять не буду! — обвел Бессонов взглядом обступивших его подводников.

Желание добровольно покинуть корабль не высказал никто. Тогда командир зачитал список остающихся, записанный им в книжке “Боевой номер”, которую он взял у сигнальщика. Набралось порядка двадцати человек.

— Остальные покидают лодку! — объявил Бессонов.

Сразу же к нему обратились двое: старший помощник командира корабля капитан 2-го ранга Виктор Ткачев и старшина 1-й статьи Леонид Чекмарев.

— Товарищ командир, — взял Бессонова за рукав канадки Ткачев, — я решил остаться. Вместе плавали вместе и умирать будем!

— Брось, Витя, мы еще повоюем! Уходи, у тебя жена, дети! — ответил командир.

— Все равно я обязан остаться, как ваш первый заместитель. Мало ли что может случиться!

— Хорошо, оставайся!

С Чекмаревым Бессонов решил долго не разговаривать.

— Чекмарев, в баркас!

— Товарищ командир, — не отступался, однако, тот, — пусть вместо меня уходит кто-нибудь из молодых матросов. У нас ведь и женатые есть, и с детьми.

— Ты на что это намекаешь? — нахмурил было брови Бессонов.

— Да ни на что, лучше все же остаться мне, я все же более опытный!

— Ну ладно, оставайся, — махнул рукой Бессонов.

Замполит Анисов тем временем уничтожал на всякий случай шифродокументы. У тех, кому предстояло покинуть корабль, отрывал маркировку с карманов курток.

ТОЧКИ НАД «И»

Здесь мы подходим к моменту, который всегда вызывал и вызывает до сегодняшнего дня множество различных кривотолков: почему с последней группой с К-8 ушли представители командования лодки: заместитель командира дивизии капитан 1-го ранга Каширский, заместитель командира корабля по политической части Анисов и командир электромеханической боевой части капитан 2-го ранга Пашин?

Из объяснительной записки капитана 1-го ранга В. Каширского: “Мы с командиром считали, что главное донести главкому ВМФ о состоянии подводной лодки и принять меры по выяснению возможности находящихся в районе подводной лодки теплоходов в обеспечении изолирующими дыхательными приборами, средствами автономной связи и взаимодействия при заводке буксира на подводную лодку. Решили, что я схожу на “Касимов”.

В процессе работы над книгой автор нашел среди документов, относящихся к К-8, и одну из радиограмм, адресованных главкомом ВМФ на аварийную лодку. В ней С. Г. Горшков прямо приказывает замкомдиву перебраться с атомохода на один из находившихся поблизости транспортов и быть постоянно на связи, возглавив одновременно и действия по спасению лодки. На самой же “восьмерке” положение у него было к тому же несколько двусмысленное.

При всей трагичности обстановки командир лодки Бессонов действовал грамотно и решительно, так что отстранять его от командования у замкомдива не было никаких оснований. Его же роль при этом сводилась лишь к советам командиру и руководству личным составом, когда Бессонов просто не мог быть в двух местах одновременно. Другое дело, что тогда было не до объяснений личному составу причин ухода, и у части офицеров и матросов сход с борта аварийного корабля старшего начальника вызвал полное непонимание и даже осуждение.

Из объяснительной записки заместителя командира корабля по политической части капитана 2-го ранга В. В. Анисова: “Я настаивал оставить на лодке 5—7 человек, остальных отправить на “Касимов”, но командир приказал садиться в шлюпку, чтобы проводить работу среди личного состава, находящегося на “Касимове”. Вторая объяснительная В. В. Анисова: “...Командир зачитал список убывающего личного состава. К борту лодки подошел спасательный бот. Я обратился к командиру: “Прошу остаться с вами!” Он ответил: “Немедленно в бот! Мы здесь справимся, а на “Касимове” много народу”. Я спустился в бот, там уже был Каширский”. Претензий к поведению и действиям замполита ни у кого из оставшихся в живых членов экипажа не было. Наоборот, все, с кем довелось встретиться автору в процессе работы над книгой, отзываются о нем с неизменной теплотой. К тому же реальной помощи Анисов оказать оставшимся явно не мог. Немолодой уже человек (фронтовик) со слабым зрением, в очках, которые беспрестанно обдавало брызгами, он действовал временами почти на ощупь. К слову, замполит едва не погиб, когда перебирался с баркаса на борт теплохода. Не разглядев того, что корпуса “Касимова” и баркаса сходятся, он едва не был ими раздавлен.

Но почему ушел с борта лодки командир электромеханической боевой части, главный идеолог борьбы за живучесть? Ведь кому, как не ему, были известны все тонкости предполагаемых восстановительных работ! Из объяснительной записки капитана 2-го ранга В. И. Пашина: “Вышел из первого отсека с трюмным старшим матросом Новиковым. Задраили люк. Подошла шлюпка. Зачитали списки убывающих. Слышно плохо. Запросил, где находиться механику. Командир сказал: “Механик в шлюпку!” Я предложил еще раз командиру снять всех людей. Шлюпка могла взять 52 человека, и я чувствовал, что подводная лодка тонет, так как видна была третья пара торпедных аппаратов, а корма находилась в воде. На судне ко мне подошел помощник командира. Я еще раз повторил свое мнение, что личный состав надо снимать”.

Вспомним, что за последние сутки между Бессоновым и Пашиным возникли серьезные разногласия в вопросе о целесообразности борьбы за спасение лодки. И если командир твердо верил в необходимость продолжения этой борьбы, то командир БЧ-5, наоборот, высказывал мнение о том, что лодку спасти уже практически невозможно и следует как можно быстрее снять с нее всех людей. Не удивительно, что при столь серьезных разногласиях, да еще в столь критической обстановке, Бессонов просто не захотел иметь рядом с собой человека, не разделяющего его убеждений, и который своей настойчивостью, видимо, просто его уже раздражал. В связи с этим обвинять командира электромеханической боевой части в трусости совершенно несправедливо. На протяжении всех трех суток борьбы за лодку капитан 2-го ранга В. Н. Пашин все время был на самых трудных участках. Действовал грамотно и энергично, ну а то, что не скрывал своего мнения и твердо его отстаивал, то в этом он выполнял, прежде всего, свой служебный долг командира БЧ-5, главного специалиста по вопросам живучести. К тому же развернувшиеся вскоре трагические события во многом подтвердили предположения Пашина.

Из вопросов, задаваемых в ходе расследования обстоятельств аварии К-8 капитану 1-го ранга Каширскому, капитанам 2-го ранга Анисову и Пашину:

Вопрос к Каширскому: Почему вы, прибыв на транспорт, не обеспечили оставшихся на подводной лодке средствами спасения?

Ответ: Надежной связи с подводной лодкой не было из-за непогоды. На лодке было 20 жилетов, но на палубе у людей всего 3—4.

Вопрос к Анисову: Почему ушел Каширский?

Ответ: Каширский ушел, чтобы доложить обстановку на ПЛ.

Вопрос к Анисову: Почему командир отправил командира БЧ-5?

Ответ: Из-за того, что механик “раскис”.

Вопрос к Пашину: Как вы расцениваете сход капитана 1-го ранга Каширского?

Ответ: Не имею об этом суждения.

Вопрос к Пашину: Были ли у оставшихся 22 человек спасательные жилеты?

Ответ: Только у одного.

Вопрос к Каширскому: Докладывал ли кто-либо, что необходимы спасательные средства для тех, кто остался на ПЛА?

Ответ: Я перед уходом спрашивал у командира лодки, что вам необходимо. Он сказал: “Ничего не нужно, уходите!”

Вопрос к Каширскому: Почему сошел капитан 2-го ранга Пашин?

Ответ: При перечислении необходимых ему на лодке людей командир не назвал командира БЧ-5. Я спросил: “Почему?” Командир ответил, что командир БЧ-5 отравился газами и ему достаточно двух командиров дивизионов (электротехнического и живучести). Я это утвердил.

Что ж, каждый волен сам сделать вывод из прочитанного. Разумеется, легко обвинять кого-то в чем-то, сидя дома на диване. Скажу честно, за время своей долгой флотской службы, мне посчастливилось не побывать в подобной ситуации, а потому я не судья тем, кто прошел ад К-8

Забегая вперед, скажем, что все прогнозы капитана 2 ранга Пашина относительно того, что лодка стремительно теряет продольную остойчивость и, по существу, уже обречена, вскоре в точности сбылись. Поэтому предложение командира БЧ-5 об оставлении атомохода экипажем было, как технически, так и общечеловечески правильным. Однако у командира лодки была своя правда – сражаться за спасение корабля до последней возможности. Бискайская трагедия сломила капитана 2 ранга Пашина. Впоследствии он был переведен под Ленинград, прекратил всякое общение с бывшими сослуживцами и достаточно рано умер. Встречавшие его в последние годы жизни говорили, что он до последнего дня жизни терзался прошлым и никак не мог найти ответа на вопрос, правильно ли он поступил тогда, сказав правду командиру о неотвратимости гибели корабля.

«ХАРИТОН ЛАПТЕВ» СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ

...Баркас с “Касимова” смог подойти к борту атомохода лишь с четвертого захода. Уходящих провожал сам командир. Он долго стоял на ходовом мостике, подняв над головой обе руки, будто навсегда прощаясь... Со шлюпки было особенно ясно видно, в каком тяжелом положении находится их лодка. Над кормой ее гуляли волны, нос же, наоборот, был высоко задран вверх.

Вспоминает капитан 2-го ранга в запасе Г. А. Симаков: “11 апреля погода резко ухудшилась, и верхний люк первого отсека, в котором находилась основная часть экипажа, пришлось закрыть, так как его постоянно стало заливать водой. В связи с отсутствием вентиляции в первом отсеке сразу же стало быстро увеличиваться содержание газа, проникавшего в него из второго и третьего отсеков. У людей началась рвота. Было принято решение вывести всех на верхнюю палубу. Перед командиром встал вопрос: что делать дальше? Я находился недалеко от него и слышал, как Бессонов, держа в руках бланк радиограммы, говорил: “Приказано спасать подводную лодку и людей. Но ведь прежде указана лодка! Что же делать?” К этому времени подошел “Касимов”. Командир передал на него: “Прошу принять тридцать человек!” На “Касимове” сразу же согласились принять и спустили мотобот. Из-за шторма очень долго подходили к лодке. Наконец, после четвертой попытки мне все же удалось поймать бросательный конец, после чего мы с боцманом Ермаковичем закрепили буксирный трос за стойку леерного заграждения. В мотобот стали прыгать матросы и офицеры. Внезапно услышал крик Бессонова: “Симаков? Ты что, особое приглашение ждешь! Прыгай в шлюпку!” Я едва успел прыгнуть, и мотобот сразу же отошел от борта АПЛ, вернее, нас просто отшвырнуло огромной волной. Едва отошли, я оглянулся на лодку. Стоявшие на верхней палубе махали нам руками. Сама лодка уже по самую рубку была в воде. Кормы не было видно. Помню, что возникло щемящее чувство, что вижу свой корабль в последний раз. Пока шли к “Касимову”, нас буквально заливало волнами, временами казалось, что не дойдем. У нескольких человек оказались спасательные жилеты. Помню, лейтенант Герасименко, у которого был жилет, пододвинулся ко мне и сказал: "Геннадий Алексеевич, возьми мой жилет. Я в случае чего обойдусь и без него, продержусь, я ведь помоложе!" Вот это и есть наше настоящее морское братство.

Около 23 часов подошли к “Касимову” и началась высадка на его борт. Происходило это так: очередная волна поднимала пришвартованный мотобот, и, когда он на какое-то мгновение оказывался на одном уровне с палубой судна, кто-то из нас прыгал, буквально падая в объятия ловивших его моряков”.

Из воспоминаний капитана 1-го ранга А. В Каширского: “...С прибытием на “Касимов” меня провели к капитану. Я представился и попросил передать донесение в адрес НГШ о том, что на теплоход прибыл замкомандира дивизии и просит воспользоваться для передачи радиограммы документами капитана. Составил вместе с капитаном радиограмму и передал. Рядом присутствовали Вилль, Анисов и Фалеев. Помощник доложил, что организовано непрерывное наблюдение за лодкой. В 2.40 появилось судно (приняли за американца). Передал, что его курс ведет к опасности и чтобы он немедленно прекратил движение. Оказался ГИСУ “Лаптев”. Установили связь по УКВ. С “Лаптева” передали, что имеют хорошую возможность для связи и мне лучше перейти на него.

Обсудили с капитаном “Касимова” передачу на подводную лодку нескольких ИПов, шлюпочной радиостанции и автономного светосигнального прибора. Я спросил капитана: “Когда можете послать вельбот?” Он сказал: “С рассветом”. Я попросил его постараться удерживаться вблизи подводной лодки.

Перед сходом с “Касимова” я послал Фалеева за уточнением данных к командиру БЧ-5. Вернувшись, он доложил, что командир БЧ-5 предлагает снять с подводной лодки весь личный состав, так как считает борьбу за живучесть безнадежной. С этим заявлением командира БЧ-5, не обоснованным никакими заключениями и сделанным мне только перед сходом с “Касимова” и переданным через Фалеева (хотя он мог это сделать и раньше лично), я был не согласен. Я сказал Фалееву: “Берегите все записи!” Считал, что за живучесть еще можно бороться. Вельботом перешел на “Лаптев”, поднялся в радиорубку и начал передачу радиограммы”.

Из воспоминаний капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: «Во второй половине дня 11 апреля из-за неплотности между отсеками и отсутствия вентиляции (регенерация не работала) углекислый газ начал оседать вниз. У людей ухудшилось самочувствие, появилась сонливость и поэтому командованием было принято решение покинуть первый и второй отсеки. Открыли люк первого отсека, через который захлестывала вода от набегавших волн, и мы по очереди под водопадом океанской воды стали подниматься  наверх. Покинув отсек, задраили люк и все сгруппировались в ограждении рубки.

Через полтора часа к левому борту подошел вольбот с «Касимова», который до этого перевез 43 наших моряков с «Авиора». 30 человек перешли в вельбот и мы отошли от борта ПЛ. Когда мы уходили, было еще светло и хорошо было видно как задрался нос подводной лодки, были видны крышки 5 и 6 торпедных аппаратов, а кормовой вертикальный стабилизатор наполовину ушел в воду. Волны доставали до верхнего края ходовой рубки. Мы оставляли на борту К-8 часть нашего экипажа, друзей (22 человека аварийной партии и 30 погибших), а с рассветом мы рассчитывали вернуться на ПЛ и сменить аварийную партию, чтобы продолжить буксировку. Неожиданно вельбот потерял ход. Тогда за борт спустились два моряка из экипажа «Касимов», очистили винт от намотанного шкерта и наш вельбот вновь обрел ход, но из-за большой волны нам никак не удавалось преодолеть расстояние между мотоботом и «Касимовым», тогда сухогруз сам начал движение в нашу сторону. Брошенные швартовные концы рвались как тонкие нити и только с четвертой попытки мы смогли завести восемь буксирных концов, по четыре с кормы и носа. Как только один из них рвался, сразу на смену бросали новый. Для перегрузки людей с сухогруза опустили штормтрап и бросили страховочный пояс, который крепился на одном из моряков и, когда вельбот на волне поднимался наверх и на миг замирал на уровне фальшборта сухогруза, тогда этот моряк прыгал на штормтрап, его подхватывали члены экипажа сухогруза и перетаскивали через борт.

В один из таких моментов со штормтрапа сорвался замполит капитан второго ранга Анисов В.И. Он оказался в воде, а голова между бортом вельбота и сухогруза. Все, кто был в этот момент на вельботе, уперлись руками в борт сухогруза, чтобы они не стукнулись бортами и при очередной волне его подняли на борт сухогруза. Затем мы стали по два человека переваливаться через борт, один - на штормтрап, а другой - с кормы и нас сразу подхватывали моряки сухогруза. Пока мы так выгружались, стемнело. После выгрузки вельбот удалось пришвартовать с кормы сухогруза. Нас распределили по каютам, дали сухую одежду. Меня со старшиной команды гидроакустиков разместили в кают компании ком. состава под ходовой рубкой, мы конечно же не спали. Через некоторое время вижу, как к левому борту подошел вельбот с гидрографического судна «Харитон Лаптев» с военными моряками, в него прыгнул капитан первого ранга Каширский В.А. и его я увидел уже только в Гремихе. Через иллюминаторы кают-компании почти ничего не было видно, т.к. была глубокая ночь и только по левому борту маячили огни судов вокруг дрейфовавшей К-8».

Из доклада капитана 1-го ранга В. А. Каширского в Главный штаб ВМФ: “Корабль в дрейфе с дифферентом 47° на корму. В 22.00 личный состав, размещавшийся в 1-м и 2-м отсеках, был выведен из-за начавшейся рвоты из-за повышенной концентрации окиси углерода. Вероятные причины проникновения газов по сальниковым вводам переборки между 2-м и 3-м отсеками. Естественное вентилирование 1-го и 2-го отсеков через входной люк первого отсека было прекращено в 15.30. В 11.40 отсеки загерметизированы, продуты кормовая и средняя цистерны главного балласта. 9-й и 8-й отсеки загерметизированы и с 9.40 не осматривались из-за сплошного потока воды на кормовую надстройку. Отсутствуют изолирующие дыхательные аппараты. Радиационная обстановка в энергетических отсеках неизвестна из-за выхода из строя измерительной аппаратуры. Обрабатывать донесения на корабле без вентилирования 1-го и 2-го невозможно. В 23.00 группа личного состава в количестве 30 человек из-за невозможности размещения на корабле эвакуирована на тр “Касимов”. Всего эвакуировано 72 человека. На корабле в ограждении рубки оставлено для обеспечения живучести и крепления буксира группа в 22 чел.

Попытки завести буксир в течение нескольких часов остались безрезультатными. Запас ВВД на 23.00: первая группа — 6 баллонов по 200 кг, четвертая группа — 4 баллона по 100 кг. Для освещения первого, третьего отсеков на расходе первая группа аккум. батареи. Заряжена полностью. Необходимы средства для обеспечения борьбы за живучесть, в первую очередь изолирующие противогазы ИП-46 и подача на корабль воздуха высокого давления для продувания главного балласта средствами АСС”.

В 23.20 дежурный Балтийского морского пароходства передал в Главный штаб ВМФ сообщение теплохода “Касимов”: “Объект теряет плавучесть. Начал съемку людей. Ветер 6—7 баллов. Море 5—6 баллов. Капитан Масолов”.

В 1.20 с “Касимова” поступило еще одно тревожное сообщение: “Буксир не заведен. Пытаюсь снять с объекта часть экипажа. Следующая попытка заводки буксира будет делаться с рассветом”. Почти одновременно откликнулся и гидрограф “Харитон Лаптев”: “Слышу привод транспорта “Комсомолец Литвы”. Иду на привод... У ПЛ буду в 4.00”.

К находящемуся в Северном море спасательному судну “Карпаты” из Балтийска спешил полным ходом эсминец “Спешный”. На борту эсминца находился начальник аварийно-спасательной службы ВМФ контр-адмирал Чикер — человек, еще при жизни ставший легендой флота. “Карпаты”, приняв на борт контр-адмирала, должен был идти к К-8. В Чикера на флоте верили все, от матроса до главкома, ибо знали, что он найдет выход из самых сложнейших ситуаций.

— Если Чикер успеет, — говорили в те часы в Главном штабе, — все будет нормально — лодку спасем!

Увы, в тот раз Николай Иванович Чикер не успел. Не хватило каких-то двенадцати часов хода...

* * *

В 14.58 11 апреля ЦКП ВМФ передал радиограмму на гидрографическое судно “Харитон Лаптев”, находившееся в Северной Атлантике по плану маневров “Океан”. Текст радиограммы был лаконичен: “Срочно следовать в точку широта 48є15' северная, долгота 20є09' западная для оказания помощи подводной лодке. Свое место, курс следования, время прибытия донести. Начальник Главного штаба ВМФ Сергеев”.

Командир “Лаптева” капитан 3-го ранга Афонин был моряком опытным. Ему ли не понять, что крылось за тремя строчками московской радиограммы!

— Курс 328 градусов! — приказал он, едва взглянув на произведенные штурманом расчеты. — Обе машины вперед, самый полный!

Зарываясь форштевнем в океанскую волну, гидрограф устремился на помощь терпящим бедствие. Механики выжимали из машины все, что можно. Корабль трясся, как в лихорадке, из трубы летели снопы искр. Вперед, только вперед!

Вспоминает капитан 1-го ранга в отставке Сергей Петрович Бодриков, в 1970 году бывший старшим помощником командира гидрографического корабля “Харитон Лаптев”: “С получением приказания “следовать в район аварии подводной лодки” А. В. Афонин собрал командиров боевых частей на ГКП. Так как информация о состоянии лодки полностью отсутствовала, мы попытались просчитать возможные варианты состояния атомохода и продумать возможные варианты оказания помощи. Проверили готовность плавсредств, подготовили два плотика ПСН-20 для передачи на лодку. Плотики надули, положили туда одеяла, продукты, медикаменты”.

Спустя час после начала бешеной гонки Афонин сыграл большой сбор. Построенному на палубе экипажу в несколько слов объявил задачу. Лица людей сразу же посуровели. Старший помощник командира капитан-лейтенант Бодриков зачитал приказ о назначении аварийно-спасательной партии.

Утром следующего дня в эфире внезапно прозвучал позывной “Лзей”. Неизвестный “Лзей” слал в эфир тревожные вести: “Нахожусь рядом с поврежденной подводной лодкой, снял часть экипажа”.

— “Лзей”! “Лзей”! Я советский гидрограф “Лаптев”. Кто вы? Дайте ваши координаты! — немедленно откликнулся радист спешащего на помощь корабля.

— Я болгарский теплоход “Авиор”. Нахожусь в точке с координатами Ш... Д...

Не снижая хода, “Лаптев” немного изменил курс, чтобы точнее выйти к месту нахождения лодки. И снова радиограмма из Москвы:

“Лодка без хода. Средства связи не действуют. Точными данными о состоянии лодки и экипажа мы не располагаем. По возможности высадите на подводную лодку офицера с переносной радиостанцией и врача”.

В час ночи командира “Лаптева” вызвал к телеграфному аппарату адмирал флота Сергеев.

Сергеев: Кто у аппарата?

Афонин: Командир!

Сергеев: Главная задача — удержать лодку на плаву. Для продувания цистерн главного балласта используйте воздух высокого давления из командирской группы ВВД торпедных баллонов. Докладывайте ежечасно.

Афонин: Вас понял! У радиостанции остается замполит капитан 3-го ранга Мариин. Сам буду находиться на левом крыле мостика.

Сергеев: Хорошо! Ждем! Конец связи.

Через каких-то двадцать минут взволнованный голос вахтенного радиометриста у навигационной РЛС “Дон”:

— Есть контакт трех целей! Цели прямо по курсу!

Афонин подбежал к индикатору станции. В зеленоватом мерцании экрана вспыхивали и медленно таяли три пятна, два больших и одно поменьше. Меньшее — это лодка!

— Рулевой! Лево пятнадцать! — подкорректировал курс командир.

В ночной темноте стали смутно угадываться ходовые огни транспортов.

— До ближайшей цели тридцать кабельтовых! — непрерывно докладывал дистанцию радиометрист.

С одного из судов, привлекая внимание, дали две ракеты: красную и белую. Затем последовал семафор ратьером: “Я судно “Комсомолец Литвы”. Ваш курс ведет к опасности”. “Лаптев” резко сбавил ход. Леденящий душу трезвон боевой тревоги буквально выбросил подвахтенную смену из коек. Люди чувствовали, как резко накренился корабль. Это Афонин, описывая широкую дугу, выводил “Лаптева” на аварийную лодку. На верхней палубе немногословно и по-деловому распоряжался старпом Бодриков. Под его руководством матросы готовили к спуску вельбот. Разом вспыхнуло палубное освещение и прожектора. Вот, наконец, и лодка — огромная черная, с задранным кверху носом. Будто раненый кит, продолжавший бороться за свою жизнь среди штормовых волн.

Вспоминает капитан 1-го ранга в запасе С. П. Бодриков: “С выходом на визуальный контакт обнаружили, что лодка имеет значительный дифферент на корму. Атомоход лежал носом на волну, так как волнение было довольно сильным, точно определить действующую ватерлинию было довольно сложно, однако однозначно постоянно над ватерлинией находились крышки верхних торпедных аппаратов, довольно часто просматривались и крышки второй пары. В корме же вода доходила до кормового среза рубки”.

С подводной лодки, заметя подходящий корабль, дали зеленую ракету. “Лаптев” тем временем пытался сблизиться с атомоходом, зайдя с правого борта. Попытка не удалась. Помешали волны и зыбь. Гидрограф немедленно пошел на второй заход. На лодке кто-то зажег карманный фонарь. С “Лаптева” было хорошо видно, как волны одна за другой перекатываются через всю лодку, заливая ее по самую ходовую рубку. На маленьком флагштоке бился на ветру краснозвездный флаг ВМФ СССР. На мостике были видны четверо, все в зимних шапках и канадках.

Афонин взял в руки электромегафон.

— Я корабль “Харитон Лаптев”! Если слышите, поднимите руки!

На лодке кто-то поднял вверх обе руки.

— Прибыл к вам для оказания помощи. В чем нуждаетесь? Прибыл по приказу НГШ адмирала Сергеева!

С лодки ветром донеслось слабое:

— Поняли! Есть ли у вас ВВД?

— ВВД нет. Есть воздух среднего давления в 30 атмосфер.

С К-8 запросили:

— Укажите вашу принадлежность!

— Мы из Североморска. Гидрограф “Харитон Лаптев”!

— Поняли! — отозвались с атомохода. — Есть ли у вас изолирующие противогазы?

— Есть пять комплектов ИП-46 и три акваланга! — отозвался “Лаптев” и в свою очередь поинтересовался. — Имеете ли жертвы?

В бинокль было видно, как на лодке совещаются. Затем один из подводников крикнул:

— У нас все нормально!

И снова обратимся к воспоминаниям Сергея Петровича Бодрикова: “С подходом на голосовую связь и началом переговоров поразил довольно холодный прием, нежелание отвечать на задаваемые вопросы, явное недоверие, несмотря на то, что были освещены прожектором труба, надписи на рубке и на носу. Нам было сказано: “На “Касимове” наш старший, возьмите его к себе на борт, тогда будем разговаривать”. На вопрос: “Какое время вы еще можете продержаться?” получили ответ: “Не знаем, будем держаться!”

Вообще наши подводники довольно часто принимали свои гидрографические корабли за американские разведывательные суда. Возможно, что их смущала белая окраска корпуса и название корабля, выполненное латинскими буквами, как того требовал международный регистр. Так, к сожалению, случилось и при встрече с К-8”.

Тем временем “Лаптев” сильно сдрейфовало, снося к носу подводной лодки. Афонин был озабочен — корма корабля упорно не шла на ветер. “Лаптев” бросало волной с борта на борт, отчаянно креня. Передвигаться по палубе теперь можно было лишь с большим трудом. В лицо хлестал мелкий колкий снег. Надо было как можно быстрее отходить в сторону, ибо через несколько минут столкновение с лодкой становилось неизбежным.

Командир гидрографа сам встал к ручкам телеграфа. “Харитон Лаптев”, кувыркаясь в разводах пены, шел на новый заход. В это время в ходовую рубку вбежал замполит Мариин:

— Александр Вячеславович, НГШ требует вас на связь!

Афонин бросился в радиорубку. Адмирал флота Сергеев передал свежую информацию по лодке:

— По нашим данным, обстановка на лодке следующая: 30 человек погибших, часть личного состава на теплоходе “Касимов”. По данным капитана этого транспорта, лодка теряет плавучесть. Выясните, кто фактически командует лодкой. Сведения о состоянии лодки у нас скудны. Все надо уточнить... От вас командование ждет полных и точных сведений о лодке.

В течение последующих пятнадцати минут “Лаптев” принял сразу три радиограммы. Сквозь треск помех Москва требовала взять на борт старшего из находящихся на “Касимове” подводников. И снова, валясь поочередно на оба борта, “Лаптев” устремился к атомоходу.

Было 4.05 московского времени, когда гидрограф вновь приблизился на голосовую связь с К-8. На бак “Лаптева” вышли старпом Бодриков и механик Романкевич. Рискуя быть смытыми за борт, они вызвались репетовать все услышанное с лодки командиру.

“Лаптев”: Имею к вам вопросы от НГШ. Если поняли меня, отвечайте фонарем!

С лодки в ответ несколько раз помахали фонариком.

“Лаптев”: Кто командует лодкой?

К-8: Командир!

“Лаптев”: В каком состоянии экипаж? Какие повреждения? Какая требуется помощь?

К-8: Повторите вашу принадлежность!

“Лаптев”: Я океанографическое судно “Харитон Лаптев” из Североморска. Вы должны нас знать, мы работали с Черновым, с К-38. Пришли к вам на помощь по приказанию НГШ. Его интересуют следующие вопросы...

К-8: Поняли! Есть ли ИПы, ВВД?

“Лаптев”: 5 комплектов ИПов, 3 акваланга, ВВД нет, есть СВД и 20 метров шланга. Есть ли у вас шланг?

К-8: Шланга нет!

“Лаптев”: Повторяем, есть ли жертвы? Какие повреждения?

К-8: Мы уже сообщили все в Москву через “Касимов”!

“Лаптев”: Сергеев просит уточнений!

К-8: На этот вопрос отвечать не будем!

“Лаптев”: Для вас получена радиограмма от главкома. Передаю текст: “Основное удержаться на плаву. Запасы воздуха 6-й группы, торпедного хозяйства и командирские запасы подавать в цистерны с 1-й по 6-ю”.

К-8: Вас поняли! Покажите свою принадлежность!

На “Лаптеве” немедленно разворачивают прожектор. Мощный луч света упирается в дымовую трубу. Среди снежной круговерти ясно видны голубые полосы, а между ними серп и молот. Еще разворот прожектора и освещен ходовой мостик. Теперь видны офицеры в канадках и шапках с “крабами”.

К-8: Поняли! Поняли!

“Лаптев”: Командир! НГШ спрашивает о жертвах и повреждениях! Москва требует уточнить!

К-8: Всю информацию получите на “Касимове”!

“Лаптев”: Получено приказание принять замкомдива с “Касимова” на наш борт!

К-8: У нас все нормально. Обстановку узнаете у ЗКД, он все знает!

“Лаптев”: Мы идем к “Касимову”. Возьмем вашего замкомдива на борт. Сколько времени вы можете продержаться на плаву?

К-8: Не знаем!

“Лаптев”: Надо решать скорее! Держитесь!

С атомной лодки уходящему гидрографу махали руками... А Афонин уже выходил по УКВ на связь с “Касимовым”.

— Подхожу к вам. Буду снимать замкомдива!

В микрофоне немилосердно трещало. Голос капитана “Касимова” был простужен и хрипл:

— Не могу дать хода. Удерживаюсь на малом. На бакштове имею шлюпку.

— Ну что ж, — решил Афонин. — Будем рисковать сами!

— Вельбот к спуску изготовить! Команде в вельбот! — распорядился он.

Первым в пляшущую у борта скорлупку спрыгнул старший помощник Бодриков. За ним остальные. Вельбот швыряло как щепку. Волна гуляла уже баллов за семь. С третьего захода изловчившись, Бодриков все же подскочил к “Касимову”. Каширский прыгал в вельбот прямо с верхней палубы. Рисковал, конечно, но повезло, не промахнулся. И снова моряки с “Лаптева” сделали почти невозможное! Несмотря на шторм они с первого захода ювелирно подошли к “Лаптеву”. Было 5.30 утра, когда капитан 1-го ранга Каширский взобрался по штормтрапу на борт “Харитона Лаптева”.

Вспоминает капитан 1-го ранга в запасе С. П. Бодриков: “...Кораблем подошли к “Касимову” на 2—3 кабельтова, спустили вельбот. Взяли с “Касимова” капитана 1-го ранга Каширского. Помню, что на него в вельботе не оказалось спасательного жилета. Это было мое упущение. Совершенно забыл в спешке. Когда подходили к своему кораблю, то при попытке высадить Каширского и экипаж вельбота на “Лаптев” вельбот сильно ударило волной о борт корабля. После этого я получил приказание командира поднимать вельбот на борт со всем экипажем и только после этого выгружать людей. Подошел под тали. Носовые завели за гак, а кормовые не успели. Ударила новая волна, и нос вельбота задрало вверх градусов под семьдесят, так, что часть матросов чуть не выпала за борт. Немедленно сдали носовые тали и пошли на новый заход. На этот раз все обошлось благополучно: высадил и Каширского, и матросов. Вельбот взяли на бакштов и начали движение к подводной лодке, до которой было кабельтов двадцать пять”.

РОКОВАЯ НОЧЬ

Наступила ночь с 11 на 12 апреля. Шторм не утихал. Заливаемые волнами “Харитон Лаптев”, “Комсомолец Литвы” и “Касимов” старались держаться невдалеке от аварийной подводной лодки, образовав как бы огромный треугольник, в центре которого и находилась К-8. Непрерывно вращались антенны локаторов, отбивая на экранах индикаторов цель — небольшое зеленоватое пятно.

На судовых часах было 6.13 московского времени, когда второй помощник “Касимова” внезапно увидел взвившуюся над атомной подводной лодкой красную ракету. Одновременно на экране локатора отметка от подводной лодки стала быстро меркнуть и, наконец, исчезла... Еще через какую-то минуту корпус “Касимова” содрогнулся от двух мощных гидравлических ударов. Второй помощник капитана немедленно объявил тревогу и дал полный ход на лодку. На палубу теплохода выскакивали полуодетые, прилегшие было отдохнуть подводники. Из объяснительной записки капитана 3 ранга О. Н. Фалеева: “В 6.30 я находился в каюте, отдыхал. Внезапно вбежал капитан 3-го ранга Вилль, разбудил:

—Ты слышал гидравлические удары? Что это значит?

— Есть ли отметка на РЛС? — спросил я.

— Пропала!

— Лодки больше нет! — сказал я. — Возможно, был взрыв аккумуляторных батарей!

В 6.32 мы прибежали на мостик. Там уже находился командир БЧ-5. Пришли к выводу, что подводную лодку раздавило на глубине. Связались по УКВ с РЗК и “Комсомольцем”. Они подтвердили, что слышали взрывы и наблюдали пропадание отметки подводной лодки на экранах РЛС. 6.35 с РЗК по УКВ приказали начать маневрирование к подводной лодке. Курсы... Точка... Включили все прожектора...”

Из объяснительной записки капитана 1-го ранга А. В. Каширского: “...“Лаптев”, поставив вельбот на бакштов, начал сближаться с подводной лодкой. Я и замполит находились в радиорубке, вели радиопереговоры с Москвой. В конце передачи я и замполит “Лаптева” ощутили резкий удар, похожий на удар сильной волны. По докладу командира “Лаптева” он в 6.08 потерял радиолокационный контакт с подводной лодкой, а в 6.18 всеми на корабле услышаны два гидравлических удара. “Лаптев” включил прожектора и, ускорив ход, начал обследовать район. Ничего не обнаружили, подводная лодка пропала. Об этом я и замполит ГИСу сделали донесение... Начаты поиск и попытки спасти личный состав...”

Из объяснительной записки капитана 2-го ранга В. Н. Пашина: “...Утром я почувствовал два сильных гидравлических удара. Был вызван к капитану судна. Он спросил: “Что может рваться на подводной лодке?” Я доложил свое мнение. Он сказал, что объект исчез. Я сделал вывод, что это были два гидравлических удара от разрыва подводной лодки на глубине”.

Вспоминает старшина 1-й статьи Юшин: “...Не спал. Услышал удар о корпус “Касимова”. Выбежал наверх. Услышал второй удар — слабее первого. Ощущение было такое, что удар пришелся по корпусу теплохода “Касимов” снизу. Удар, как будто, сидя в пустой бочке, ударили кувалдой”.

Из воспоминаний капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: «В районе 6 часов утра (по Московскому времени) я почувствовал сильный глухой гидравлический взрыв, затем второй, но послабее и все стихло. Подумал, что что-то случилось на судне с дизелем, но никаких тревог объявлено не было. С рассветом в кают компанию вошли командир БЧ-5 капитан второго ранга Пащин В.А. и штурман лейтенант Петров П.Н. со слезами на глазах и сообщили, что К-8 затонула. Почему-то в это сразу не хотелось верить. Как мы предполагали, подводная лодка кормой ушла в воду, а взрыв произошел во втором отсеке в аккумуляторной яме. Вентиляция в отсеке не работала, печи дожигания водорода тоже, поэтому во втором отсеке и в аккумуляторной яме образовалось повышенное содержание водорода. Получилась гремучая смесь. Электролит стал вытекать и от этого произошел взрыв. Т/х «Касимов» со спасенными членами экипажа по приказанию начал движение на север для встречи с кораблями Северного флота. Меня и старшину первой статьи Ильченко поместили в судовой лазарет, т.к. у Ильченко разошлись швы после сделанной на «К-8» операции по удалению аппендицита, а я с ожогами. Нам наложили повязки. На третьи сутки мы подошли к Фарерским островам, где мы встретились к крейсером «Мурманск», на котором находилось командование Северным флотом и плавбазой «Волга» с группой врачей. Потом нас стали перевозить на плавбазу. Нас с Ильченко сразу разместили в лазарете, швы, а мне соответствующие повязки. Так мы продолжили движение дальше на Север ближе к базе. На борту плавбазы была группа врачей, которая провела обследование всех членов экипажа».

Из рассказа Г. А. Симакова: “С последней партией ушел на “Касимов”. Приблизительно часов в шесть услышал удар о борт. Подумал, что, может быть, мы случайно натолкнулись на лодку. Вместе с лейтенантом Герасименко выбежали на палубу. В это время включили прожекторы. Видел спасательный круг, думаю, что наш. Удар по корпусу был очень сильный. Сразу же за первым второй. На воде никого не видел...”

С подходящих к месту трагедии судов слышали крики тонущих подводников: “Люди, спасите!” Но лучи прожекторов выхватывали из ночной темноты лишь пенные гребни волн. Наконец с “Касимова” прямо по курсу обнаружили державшегося на воде человека. Ему бросили круг. Подводник попытался было из последних сил до него дотянуться, но тут же был накрыт очередной волной. Больше с борта транспорта его уже не видели.

Невзирая на шторм с “Харитона Лаптева” и “Касимова” прямо на ходу спустили вельботы. Моряки “Лаптева” увидели плававшего штурмана подводной лодки старшего лейтенанта Николая Шмакова. Боцман “Лаптева” сумел, изловчившись, зацепить штурмана “кошкой” за китель. Казалось, еще чуть-чуть и штурман будет спасен. Но в самый последний момент лопнул китель, и старший лейтенант Шмаков навсегда исчез в волнах...

Позднее оставшиеся в живых члены экипажа К-8 будут вспоминать, что в какое-то мгновение луч прожектора выхватил среди штормовой круговерти капитана 2-го ранга Ткачева. Старшего помощника опознали по клетчатой рубашке, которую он носил под кителем. Увы, в следующее мгновение старпом скрылся под водой.

Несмотря на девятибалльную волну и снежные заряды, вельботы продолжали поиск оставшихся в живых. Вскоре обнаружили и командира лодки капитана 2-го ранга Бессонова. Тело его без признаков жизни держалось на воде благодаря пуховой канадке. Голова командира была разбита... Бессонова удалось зацепить багром. Подтянули к вельботу, схватили за руку. И в этот момент огромная волна отбросила вельбот далеко в сторону. В руке пытавшегося вытащить Бессонова матроса Селезнева осталась лишь книжка “Боевой номер” со списком оставшихся на лодке подводников. Больше командира никто не видел. Уже мертвый, он исполнил свой последний долг, передав живым последний составленный им документ.

Но почему у Бессонова была разбита голова? Может быть, ударило волной о борт тонущего атомохода? Может, случилось еще что-то, о чем мы уже никогда не узнаем. Во время работы автора над книгой один из членов экипажа К-8 поведал ему о версии капитана 2-го ранга В. Н. Пашина.

По словам бывшего командира БЧ-5, где-то на вторые сутки аварии Бессонов спустился во второй отсек, где располагалась его каюта, и вышел наверх с личным пистолетом. На вопрос Пашина: “Зачем это надо?” Бессонов ответил: “Ты что, не понимаешь, ведь впереди могут быть ситуации, когда пистолет офицеру просто необходим!” И как знать, быть может, в последние мгновения жизни своего корабля его командир вынес приговор и себе...

Бывший заместитель командира дивизии капитан 1-го ранга в отставке В. А. Каширский придерживается, однако, иного мнения: “Версия не верна. Оружие командир взял в момент подхода канадского судна. Одновременно было вооружено отделение матросов и старшин автоматами — для предотвращения возможных провокационных действий”.

Из воспоминаний капитана 1-го ранга В. А. Каширского: “...Подошли в район гибели, слышали крики о помощи. По носу был обнаружен плывущий человек, которому был брошен круг, но человек утонул. Еще один человек был обнаружен слева по борту. К нему был послан вельбот. При подходе опознали труп командира лодки капитана 2-го ранга Бессонова. Сумели выловить записную книжку. Тело командира поднять не удалось.

Пошел снежный заряд. Больше криков не слышали. Продолжали поиск в районе. Обнаружили еще два тела. Подняли тело инженер-капитана 3-го ранга Рубеко. Его ручные часы остановились в 6.08. Обнаружили и подняли аварийно-сигнальный буй подводной лодки, буй плавал в перевернутом состоянии. Обнаружили еще одно плавающее тело, а также огромную пробку, пенопласт, полиэтилен. Четыре куска подняли, но видели больше. “Комсомолец Литвы” поднял три шапки. На следующий день на глубине один метр было видно плавающее тело. Обнаружили куски солидола, полиэтилена, сливочного масла. 15 апреля поиск прекратили. Весь спасенный личный состав перешел на борт РК (ракетного корабля. — В. Ш.) “Бойкий”.

Из воспоминаний другого очевидца: “...Резкое ухудшение видимости из-за снежного заряда и густая темнота ограничивали возможность спасения личного состава. С вельбота “Лаптева” пытались подобрать обнаруженных людей, бросали спасательные круги, безуспешно. Вельбот стал заполняться водой, и командир “Лаптева” его вернул. С бака были слышны отдельные крики о помощи. При обнаружении человека бросался круг, но поднять никого не удалось”.

Из донесения командира гидрографа “Харитон Лаптев” капитана 3-го ранга А. В. Афонина:

“6.16. Радиометрист ст. 2 ст. Литовченко доложил: “Потерян контакт с подводной лодкой. Дистанция 27 кабельтов, пеленг 82°”. Дал команду усилить наблюдение.

6.18. Последовал гидродинамический удар. Командир БЧ-5 высказал предположение, что это возможный взрыв пускового баллона сжатого воздуха в своей машине. Ракет не видели. Пошли к месту нахождения ПЛ. Дал команду на “Комсомолец Литвы” и “Касимов” светить прожекторами в районе гибели ПЛ. Курс 270—290є, дистанция 10 кабельтов. Спустил вельбот. Выставили наблюдателей. Включили все прожектора, начали давать ракеты. Весь личный состав по бортам и на баке. Дал команду: “Команде вельбота в вельбот!” Море 8 баллов, ночь, ветер 10 баллов, снежные заряды, видимость 2 кабельтова.

6.37. Вельбот отошел. Старший — капитан 3-го ранга Романкевич. Дал команду: “Маневрируйте в луче прожектора в нашей видимости!”

6.45. Обнаружили плавающее тело в свете прожектора с левого борта. Вельбот к нему. Сбросили спасательный круг с вельбота. Рядом с телом книжка “Боевой номер”, подобрали в вельбот. Ударом волны тело было перевернуто в расстоянии 30 метров от борта. Каширский в лучах прожектора опознал командира К-8. На голове большая ссадина. Труп ушел под корпус корабля.

6.50. С носа корабля доклад впередсмотрящего: “Слева 5° слышен крик”. Прямо по курсу дистанции 10 метров человек. Дал команду: “Вельботу перейти на правый борт и направиться к плавающему”. “X. Лаптев” повернул 5° вправо. Сбросили круг. Круг упал в метре от человека. Тот потянулся к кругу и в этот момент ушел под воду.

7.00. С вельбота доклад: “Имеем пробоину. Заполняемся водой”. Дал команду: “Вельбот к борту и снять команду, вельбот на бакштов”.

7.06. Видимость ухудшилась до 0,5 кабельтов. Снежные заряды. Море 8 баллов. Темно.

7.07. Дали ход. Начали маневрировать, ища людей и документы. Доложил главнокомандующему о гибели ПЛ в точке Ш—48°0,5' Северная, Д—18є54' Западная. Н— 4125 метров. В командование поиском по указанию начальника Главного штаба вступил Каширский”.

Из воспоминаний капитана 1-го ранга в запасе С. П. Бодрикова: “Доставив Каширского на борт “Лаптева”, доложился командиру о выполнении задания и спустился в каюту переодеться, так как сильно промок. Снял ботинки и в тапочках пошел в кают-компанию выпить горячего чая. В это время с мостика раздался громкий крик радиометриста: “Цель увеличивается!” А секунд через тридцать: “Цель пропала!” Я бросился на мостик. В это время раздались два сильных удара по корпусу, словно кто-то бил гигантской кувалдой. Командир скомандовал: “Команде катера в катер!” Я побежал в каюту, наскоро переобулся и выскочил наверх. В это время вельбот сильно ударило о борт и капитан 3-го ранга Романкевич, бывший уже в нем, вынужден был отойти от борта. Я остался на корабле.

Подошли в район гибели подводной лодки. Вскоре по левому борту обнаружили человека, плавающего на спине без признаков жизни. Обе его руки были приподняты над водой. Вельбот подошел к человеку. Расстояние было не более метра. Один из матросов попытался схватить человека за руку, но это оказалась не ладонь, а зажатая в кулаке книжка “Боевой номер”, в которой были записаны карандашом последние приказы командира К-8. В это время волна отбросила вельбот от плавающего, и на нем заглох двигатель. Корабль медленно дрейфовало на человека. Со шлюпочной палубы капитан 1-го ранга Каширский опознал в плавающем командира подводной лодки. Захватить его было нечем, так как единственная “кошка” находилась на баке, и пока ее принесли тело Бессонова ушло под корпус, а попытку одного из матросов прыгнуть за борт я вынужден был пресечь, так как выловить его потом было бы очень трудно.

По моим наблюдениям, после гибели лодки на плаву осталось 4—5 человек, которые в момент ее погружения находились на мостике, остальные, кто был в рубке, видимо, даже не всплыли...

На мой взгляд, в случае хорошей погоды лодка могла бы продержаться на плаву еще часов шесть-восемь, но из-за большой волны произошла резкая потеря продольной остойчивости и она почти вертикально ушла под воду. Этого, скорее всего, не ожидали и сами подводники. Была ли возможность спасти людей? Думаю, что была. Если бы было немного больше доверия к нам со стороны командования атомохода. Можно было подать к борту лодки два ПСН-20, вывести на них основную массу личного состава, который находился в рубке, пусть бы даже плотики были ошвартованы к борту подводной лодки”.

СДЕЛАЛИ ВСЕ, ЧТО МОГЛИ…

В 7.35 капитан 1-го ранга Каширский передал в Москву: “В 6.18 все три судна наблюдали динамический удар, после чего все потеряли радиолокационный контакт с ПЛ. При поиске ПЛ обнаружили тело командира ПЛ с рассеченным черепом, поднять на борт не удалось. Предполагаю гибель ПЛ, продолжаю поиск. Поиск ведут все три судна и спущенные на воду плавсредства”.

В 8.58 Каширский вновь вышел на связь с Москвой и передал фамилии погибших.

В 13.15 главнокомандующий ВМФ приказал капитану 1-го ранга Каширскому принять на себя общее командование поисковой операцией. Теплоходу “Касимов” было велено взять курс навстречу крейсеру “Мурманск” для пересадки на него спасенных подводников.

Наибольшие потери в личном составе понесла минно-торпедная боевая часть. В ней погибли все, за исключением одного человека. Дело в том, что торпедный отсек — первый. В него не дошел ни огонь, ни дым, и на первом этапе аварии старшины и матросы БЧ-3 не пострадали. Зато когда вечером 11 апреля командир лодки оставлял наиболее сохранивших силы подводников для буксировки, весь личный состав минно-торпедной боевой части остался на атомоходе. В живых остался лишь один — мичман Неживой. Судьба словно сыграла с ним злую шутку, наградив столь мрачной фамилией, и уберегала от смерти. Мичману Неживому “повезло”: спускаясь в очередной раз в задымленный отсек в составе аварийной партии, он сорвался с трапа, упал и сломал ключицу. После этого с очередной оказией Бессонов отправил его на теплоход. Судьба Николая Филипповича вообще полна испытаний. В 1961 году молодым матросом он уже попадал в аварию на печально знаменитом атомном ракетоносце К-19, прозванном на флоте, не без оснований, “Хиросимой”, и вот теперь, спустя девять лет, новое испытание, да какое!

Командующему Северным флотом адмиралу Лобову, державшему свой флаг на “Мурманске”, главнокомандующий ВМФ передал, что спасти К-8 не удалось: “...Вместе с вами скорбим об этой тяжелой утрате. Экипаж корабля во главе с командиром Бессоновым до конца выполнил свой долг, борясь за живучесть корабля. Командир погиб на боевом посту. Спасено 73 человека. Сейчас надо к ним проявить большое внимание. Всех спасенных принять на борт крейсера, оказать им медпомощь, провести обследование, дать отдых. До сих пор неизвестны обстоятельства происшествия. В беседах с л/с надо восстановить картину событий, имея в виду, все материалы бесед должны быть переданы комиссии по расследованию”.

В ответ с “Мурманска” передали: “Мы тяжело переживаем постигшее флот несчастье. Экипаж ПЛ К-8 мужественно до конца боролся за спасение корабля. Следуем для приема экипажа на крейсер. Прошу дать указание капитану “Касимова” следовать в Ш... Д... Мое место... Курс — 220є, ход — 24 узла. Лобов”.

Из воспоминаний адмирала А.П.Михайловского, в то время начальника штаба 1-й флотиии атомных подводных лодок СФ:          « Получил приказ срочно подготовить аварийные группы, резервный экипаж и выйти на плавбазе «Волга» для оказания помощи аварийной лодке. Когда можете доложить решение?

- Задачу понял, - ответил я, - решение доложу через 30 минут.

Положив  трубку  телефона  ВЧ,   нажал тумблер  прямой связи с оперативным дежурным:

- Третьей дивизии, службам радиационной безопасности, медицинской, электромеханической и тылу флотилии - БОЕВАЯ ТРЕВ0ГА! Вызвать ко мне Зарембовского, Филип­пова, Новикова, Зуихина и командира 15-го экипажа Чер­ненко! Действуйте без промедления!

С этой секунды время помчалось вскачь, а в мозгу, в сердце, а позже и на бумаге начала формироваться еще одна повесть из нашей подводной жизни. На этот раз повесть трагическая.

Благодаря крутым мерам удалось в считанные часы сформировать и обеспечить необходимым имуществом под­вижную группу радиационной безопасности во главе с ин­женер-капитаном 3-го ранга Новиковым, медицинскую груп­пу под руководством подполковника Денисова и ремонтную группу, которую лично возглавил заместитель командующего флотилией инженер-капитан 1-го ранга Зарембовский.

Поднятый по тревоге резервный экипаж подводной лодки, однотипной с аварийной, под командованием капита­на 2-го ранга Черненко привел себя в полную готовность в установленный срок. Кроме того, начальник штаба флота направил в Западную Лицу дежурный сторожевой корабль с задачей доставить всех нас в Североморск к борту плавбазы «Волга», которая экстренно готовилась к океанско­му походу.

Все наше имущество - изолирующие противогазы и ин­дивидуальные дыхательные аппараты, приборы газового и радиационного анализа, мотки шлангов и кабелей, баллоны со сжатым азотом и ацетиленом, сварочные и газорезные агрегаты, пучки электродов, ящики с деталями и оборудова­нием, медицинские укладки, одеяла, теплая одежда и разо­вое белье разложено на причале, к которому подошел сторожевик.

Грузились молча и быстро. С окончанием погрузки приказал построить аварийные партии и резервный экипаж осмотрел людей, коротко объявил обстановку и поставил задачу. Спросил, нет ли больных или другой причины,   мешающей кому-либо выйти в море. Пояснил, что может случиться не только с техническими неисправностями, но с высокими  температурами, токсичной газовой  средой радиационной обстановкой и с трупами товарищей по оружию. Напомнил, что беру с собой добровольцев.

Ответов не последовало. 186 подводников, половина из которых – офицеры, стояли молча, сосредоточенно и спокойно. Глядя в лица моряков, я понимал, что у всех свежа в памяти трагедия трехлетней давности на «Ленинском комсомоле», что братская могила на окраине жилого поселка тревожит душу, но воинский долг и профессиональное товарищество для них превыше всего, и поэтому очень ценил это спокойствие.

Сверив в последний раз список уходящих в море и, под­писав его, я приказал начальнику тыла капитану 1-го ранга Филиппову «смотреть в оба». Список передать оператив­ной службе для представления по команде, а сам поднялся на мостик сторожевика, за кормой которого тут же вски­пели белые буруны, и корабль лихо отскочил от причала, разворачиваясь на выход. Борис Константинович (капитан 1 ранга Филиппов – В.Ш.) еще долго махал нам фуражкой на счастье, пока не скрылся из виду.

В Североморск пришли далеко за полночь и ошвартова­лись прямо к борту «Волги». Впрочем, апрельская полночь в Заполярье - все равно, что ясный день в Ленинграде. Поэто­му я немедленно отправился в штаб флота для уточнения обстановки, а экипаж занялся перегрузкой имущества на плавбазу.

Григорий Гаврилович Исай находился на своем рабочем месте и, несмотря на измученный вид, весьма обрадовался моему скорому прибытию. Мы уточнили, что подводная лодка К-8 - третья по счету в серии атомных первенцев Северного флота, 11 лет тому назад пришедшая в Западную Лицу. Однако ныне, после модернизации, входящая в состав вновь сформированной дивизии в Гремихе, возвращается в базу после боевой службы на Средиземном море. Командует лодкой капитан 2-го ранга Всеволод Бессонов, а старшим на борту является заместитель командира дивизии капитан 1-го ранга Владимир Каширский.

Сравнительно   молодого  командира   Бессонова  я  представляю себе только по рассказам сослуживцев, зато Каширского знаю великолепно, поскольку он командовал у меня на дивизии подводной лодкой К-21, и я лично аттестовал его, как опытного подводника на повышение.

Мы уточнили также, что в связи с проведением маневров «Океан» подводной лодке К-8 продлена автономность, и она решением Главкома включена в план учений для действия в Атлантике на стороне «синих». Для этого на одном из средиземноморских рейдов лодку дозаправили продовольствием и средствами регенерации воздуха.

К сожалению, информация об аварии на «К-8» в штабе флота весьма скудная. Известно только, что около двух суток тому назад болгарский транспорт «Авиор» с советским капитан-наставником на борту перехватил на международ­ной частоте маломощный ультракоротковолновый сигнал бедствия «SOS».

Через транспорт в Варну, оттуда в Москву и далее через Североморск сигнал дошел до командующего Северным флотом, находящимся в Атлантике на крейсере «Мурманск», а «Авиор» пошел на поиск и примерно в 500 милях к северо-западу от побережья Испании обнаружил подводную лодку, всплывшую в надводное положение.

Прямой радиосвязи с «К-8» штабу флота установить не удается, но через транспорт с лодки сообщили, что в резуль­тате пожара в третьем и седьмом отсеках 30 человек погиб­ло, остальные находятся в тяжелых условиях, а энергетиче­ская установка выведена из строя. «Мурманск» следует к месту аварии. Туда же подтягива­ются несколько советских кораблей и судов из близлежащих районов. Вот и все, что пока знаю.

Начальник штаба флота пообещал подпитывать меня ин­формацией по мере ее поступления, пожелал счастливого плавания и разрешил по готовности отходить.

Уже на Североморском рейде, когда плавбаза разворачи­валась носом на выход, а я наблюдал за этим маневром сквозь толстые стекла ходовой рубки, оперативный дежур­ный флота по радиотелефону доложил о том, что с аварий­ной лодки на борт болгарского транспорта принято 43 под­водника.

Ровно в 8 часов 11 апреля «Волга» дала ход и, постепен­но увеличивая его, устремилась по установленному марш­руту к вероятному месту аварии подводной лодки Бессоно­ва.

Баренцево море встретило нас традиционной апрельской солнечной и штилевой погодой. Плавбаза скользила по воде, как по маслу. Но мне не до красот природы. Мучительно пытаюсь представить себе состояние аварийного корабля. Уединившись с Зарембовским во флагманской каюте, в ко­торой всего-то полтора года назад я жил во время делового захода в египетский порт Александрию, мы обсуждаем те­перь возникшую ситуацию и варианты возможных действий.

- С лодки на транспорт принято 43 человека, -  говорю я сумрачному инженер-механику. - Что это за люди? Пред­полагаю,  что отравленные окисью углерода либо поражен­ные тепловыми ударами, но живые. Трупы вряд ли стоило эвакуировать. Спасать надо живых. Как ты думаешь?

- А черт его знает, - отвечает Зарембовский.

- Если 43 человека эвакуировано и 30 предположительно погибло, то, следовательно, на борту осталось чуть меньше сорока дееспособных членов экипажа. Что они смогут?

- Это зависит от состояния корабля.

- А как ты это себе представляешь, Леонидыч? Давай рассуждать исходя из наихудшего варианта.

- Если пожар возник не только в седьмом отсеке, где расположен пульт управления главной энергетической уста­новкой и в центральном посту, то  это  почти  катастро­фа   - хмурился Владислав Леонидович. - Аварийная защи­та наверняка сработала, и реакторы заглушены, однако при этом не долго протянут и другие механизмы,  обеспечиваю­щие теплосъем. Аккумуляторная батарея разрядится быстро, а на дизельгенераторы надежды мало. К ним может не быть доступа, поскольку они блокированы с обеих сторон аварий­ными отсеками.

-  Так! Остаточное тепловыделение не охлаждаемых ре­акторов столь велико, что температура внутри реакторного и смежных отсеков, не говоря уже о тех, где возник пожар, может достигать пределов, исключающих возможность присутствия там людей, - мрачно заключил  Зарембовский.

- Ты считаешь, что мы встретим мертвый, темный и горячий корабль? Ничего себе нарисовал картинку!

- Как условились. По худшему варианту.

- Ну что ж! Будем готовить аварийные группы и резервный экипаж к работе в темноте, в условиях высоких температур и сильной загазованности воздуха. Ты понял?

- Куда уж понятнее, - вдруг улыбнулся флагмех, почуяв знакомую сорокинскую интонацию.

- Впрочем, вполне возможно, что дела на «Восьмерке» обстоят не так уж погано, - пытаюсь я разрядить обстановку. – Судить пока трудно. Информации слишком мало.

- Это естественно. Для того, чтобы иметь точное суждение, требуется подробная и всесторонняя разведка    состояния аварийного корабля.

- Надеюсь, что по мере подхода к лодке наших кораблей объем информации будет возрастать, и обстановка, а значит, и способы наших действий будут проясняться.

- По-видимому.

- Ну, тогда отдохни малость, Леонидыч. Ведь ночь не спал. А завтра вместе с Новиковым и Черненко займись разработкой плана разведки аварийной лодки. К вечеру доложишь.

- Есть! – сказал  Зарембовский и побежал куда-то в недра  плавбазы,  а я поднялся в ходовую рубку, чтобы еще раз окинуть взглядом бескрайний простор Баренцева моря и подумать о капризной подводной судьбе.

К вечеру испортилась погода, а когда прошли траверз мыса Нордкап, усилился встречный ветер «Волга» залезла в противную муть тумана с дождем. Около 21 часов над плавбазой появился самолет базовой патрульной авиации норвежских ВМС. Это значит, что натовцы будут теперь за нами следить. Возможно, они уже знают об аварии на К-8.

После вечернего чая я собрал офицеров и подробно рас­сказал им, а потом матросам экипажа и аварийным группам о предстоящей задаче и возможных условиях ее выполне­ния. Утром 12 апреля, отдохнув и отоспавшись, экипаж начал усиленную боевую подготовку, отрабатывая индивиду­альные и групповые действия в изолирующем снаряжении. Врачи проводили занятия по мерам помощи при ожогах, кислородном голодании, отравлениях окисью углерода, отра­батывали тактику эвакуации раненых и пораженных из ава­рийных отсеков.

К обеду Зарембовский,  Черненко и Новиков доложили мне   на   утверждение   план   разведки  аварийной  подводной лодки.   Этот  план   включал  предварительный  опрос дееспо­собных членов экипажа К-8, дозиметрическую и химичес­кую разведку палубы и подходов к рубочному люку и люкам концевых отсеков,  разведку первого помещения, в которое удастся  спуститься,  внешний осмотр механизмов и запись показаний приборов, поэтапное продвижение из отсека в отсек, контроль действий групп разведчиков, связь с ними и порядок замены при необходимости. Разведка завершалась анализом результатов и разработкой плана ввода экипажа и работы в отсеках аварийных партий.

Перед утверждением плана неминуемо встал вопрос о том, кто возглавит первую разведгруппу.

- Полагаю, что это следует сделать мне, - после недолгого молчания заявил Зарембовский. – Не впервой. Справлюсь.

- Ну, нет! Так дело не пойдет, Леонидыч. Забыл, кто ты есть? Твое дело думать, а не геройство проявлять, - отреагировал я.

После недолгих споров составили расписание трех смен разведчиков из инженеров экипажа, усиленных дозиметристами Новикова и матросами боцманской команды, что позволило мне утвердить план разведки и успокоится.

К вечеру связисты плавбазы установили прямую радио с крейсером «Мурманск» и доложили радиограмму от начальника походного штаба флота контр-адмирала Шинделя. Даниил Ильич просил доносить ему место «Волги» на 6.00 и 22. 00 ежесуточно.

Уже за полночь, оставив слева Лофотенские острова, мы устремились к Фареро-Исландскому порогу, а в полдень 13 апреля получили еще одну телеграмму Шинделя, где нам предписывается следовать в точку у юго-восточной оконеч­ности Фарерского архипелага. Там, в 13 милях от берега, находится эсминец «Скромный» и танкер, вместе с которы­ми нам приказано ожидать прибытия крейсера «Мурманск». Видимо, комфлот уже зацепил аварийную лодку и ведет ее к Фарерским островам для посадки нашего экипажа? Тем лучше. Возможно, обстановка на К-8 более простая, чем мы тут предполагаем?

Несмотря на эту успокаивающую мысль, я продолжаю обдумывать возможные ситуации, с которыми мы можем встретиться на аварийном корабле, консультируюсь с инже­нерами, врачами, химиками. А море ведет себя все хуже и хуже. Ветер крепчает. Небо затянуто тяжелыми низкими об­лаками. Тем не менее, экипаж продолжает тренироваться. После ужина провели заседание партийного бюро, а затем состоялись партийное и комсомольское собрания. На верх­ней палубе холодно и мокро, от качки с души воротит, но настрой у моих подводников боевой. Это хорошо.

Утром  14 апреля  «Волга»  подошла  к Фарерским остро­вам. Их уже видно на экране  радиолокатора, но горизонт закрыт сеткой дождя, поэтому зрительно острова не наблю­даются.   Зато  на  подходах  к  назначенной  точке, слева  по курсу обнаружили суда спасательного отряда в составе СС Карпаты», килектора и танкера, а в радиосетях ближней прослушивается работа крейсера «Мурманск» и большого противолодочного корабля «Вице-адмирал Дрозд».

Пришли в точку своевременно и стали на якорь неподалеку от эсминца «Скромный». Теперь нам предстоит томи­тельное ожидание подхода «Мурманска» и несчастной «К-8». К сожалению, море все более   свирепствует. Штормовой ветер от юго-востока вздыбил воду и покрыл ее седой пеной, отбоя я прилег было в своей каюте, как  вдруг идея шифровальщик и доложил телеграмму: «ПБС «Волга». Начальнику штаба 1 КФАПЛ. В 1.00 15 апреля к Вам подойдет теплоход «Касимов». На нем находятся 72 человека экипажа ПЛ К-8. Тяжелораненых нет. Срочно, своими средствами примите их на борт «Волги». Немедленно следуйте в Североморск. Проявите заботу о размещении, отдыхе подводников. Обмундируйте. Окажите медицинскую помощь. Экипаж К-8 до конца выполнил свой долг в борьбе за живучесть корабля. Вместе с Вами скорбим о погибших подводниках. Пойду к Вам к 22.00 14 апреля. Лобов».

Мороз пробежал по коже. Неужели катастрофа? Ветер усилился до 8-9 баллов. Крупная, резкая волна не позволяет даже подумать о том, что в этой точке удастся спустить баркасы и принять с борта «Касимова» оставшихся в живых подводни­ков с К-8.

В 22.00 действительно подошел командующий флотом на «Мурманске». Обменявшись мнениями, решили сниматься с якоря и идти искать новую точку к северу от Фарер, где под прикрытием островов волна должна быть поменьше. «Скромный» оставили в прежней точке для встречи теплохо­да «Касимов» и сопровождения его к нам.

Часам к 3 утра нашли новую точку у северной оконеч­ности одного из Фарерских островов и стали в трех милях от внешней границы территориальных вод Дании. Через полчаса неподалеку от нас отдал якорь «Мурманск». Волна здесь хоть и поменьше, но все-таки очень противная.

Связавшись с крейсером по радиотелефону, я перегово­рил с комфлотом, доложил ему, что в темноте пересадку подводников с «Касимова» на «Волгу» делать опасно, просил подождать до утра. Адмирал Лобов сообщил о том, что по донесению корабля радиотехнической разведки «Харитон Лаптев» подводная лодка К-8 затонула утром 12 апреля при глубине 5.000 метров. Прием уцелевших подводников с «Касимова» разрешил производить с рассветом. Сказал также, что утром с «Мурманска» на «Волгу» переедут: член Военного совета флота вице-адмирал Сизов, заместитель на­чальника боевой подготовки ВМФ контр-адмирал Прокофьев, старший инспектор политуправления ВМФ контр-адмирал Носков и начальник особого отдела КГБ по Северному флоту контр-адмирал Шилин.

Мне и Зарембовскому комфлот приказал включиться в эту адмиральскую группу и до возвращения в Североморск произвести предварительный анализ обстоятельств и причин катастрофы.

…Всю ночь потратили на то, чтобы подготовить два баркаса «Волги» к работе в штормовых условиях. Проверили двигатели, весла, уключины, наличие топлива, масла, пресной воды. Усилили расчеты баркасов опытными офицерами и матросами из состава экипажа Черненко. Добровольцем просился каждый второй. Доукомплектовали баркасы спасательными жилетами и кругами, швартовыми концами и кранцами, опорными крюками и выбросками, легководолазным снаряжением и портативными рациями.

К 6 утра в нашу точку подошел «Касимов», а через пол­тора часа, когда окончательно рассвело, я приказал спустить баркасы и начать перевозку подводников. Ушел первый бар­кас, и все мы с трепетом наблюдали за перемещением этого утлого суденышка на крутой волне, а когда     он от борта «Касимова» отправился в обратный путь, то навстречу ему от «Волги» отвалил второй.


Погода на пределе. Баркасы при подходе к кораблям подбрасывает метров на пять и норовит с размаху ударить о борт, но ловкие моряки сдерживают их опорными крюками и успевают (между двумя бросками) принять или подать к штормтрапу очередного подводника.

Поволноваться пришлось изрядно. Каждого человека поднимали поодиночке, обвязав подмышками удавкой стра­ховочного конца. Три часа простоял я на верхней площадке трапа, пристегнувшись цепочкой к леерным рымам, однако операция, в конце концов, удачно завершилась, и все 72 спасенных подводника с К-8, так же как и 4 адмирала с «Мурманска», оказались у меня на борту.

Подводников встречали врачи, осматривали и немедленно отправляли мыться, переодеваться и завтракать, а адмиралов я распределил по каютам и напоил горячим чаем.

Впрочем, состояние у всех оказалось сносным, поэтому адмиральская комиссия, оккупировав флагманский салон, без промедлений начала поочередный опрос принятых на борт.

Руководил этим процессом Федор Яковлевич Сизов. Подводников по одному приглашали в салон, усаживали в мягкое кресло у торца стола и просили рассказать все, что они помнят и знают. Слушали не перебивая. Потом задавали вопросы и, наконец, пересадив  за отдельный столик и снабдив бумагой, просили  изложить все в письменном виде.

Тем временем, «Волга», подняв и закрепив на палубе чудом уцелевшие баркасы, снялась с якоря и полным ходом направилась домой. Комфлот по радиотелефону поблагодарил за работу, пожелал счастливого плавания и сообщил, что «Мурманск» с кораблями охранения уходит для действий по плану маневров «Океан».

Лишь поздно вечером 16 апреля мы закончили сбор устных и письменных показаний оставшихся в живых членов экипажа К-8, за исключением, правда, капитана 1 ранга Владимира Каширского, который оказался на борту «Харитона Лаптева», куда перешел с лодки, для того, чтобы используя скрытую связь этого военного корабля, доложить в Главный штаб обстановку и обстоятельства аварии. Возвратиться на аварийную лодку Каширский не успел.

По мере продвижения «Волги» на север погода посте­пенно улучшалась, волна утихала, пока не улеглась совсем, и родимое Баренцево море встретило нас полным штилем и оранжевым солнцем, бродящим неподалеку от горизонта.

К тому времени мне уже стало известно, что в Североморске находится адмирал флота Владимир Афанасьевич Касатонов, назначенный председателем государственной комиссии по расследованию причин и обстоятельств катастрофы К-8. Вместе с представителями науки и промышленности он ожидал прибытия уцелевшей части экипажа».

Вспоминает контр-адмирал в запасе А.С. Скворцов, бывший в 1970 году старшим помощником командира крейсера “Мурманск”: “В море мы вышли в самом начале апреля. Корабль выступал в роли флагмана Северного флота на начинающихся маневрах “Океан”. В ходе развертывания сил крейсер находился в районе острова Новая Земля. Находящийся на борту “Мурманска” командующий флотом уже начал управление силами в своей оперативной зоне. И вдруг — шифровка от главнокомандующего из Москвы: “Широта... долгота... Немедленно начать движение полным ходом”. Что это значит? Во всяком случае, предполагаем что-то неприятное, задача, очевидно, будем поставлена позже. Приказ есть приказ. Дивизиону движения боевая готовность № 1. Шесть главных котлов на полную производительность. Обе машины вперед самый полный! Взревели турбины. Даем 28 узлов. Огромный крейсер дрожит как в лихорадке. Что случилось, остается только догадываться. Вскоре от адмирала Лобова узнаем, что потерпела аварию наша атомная лодка. Экипаж уже несколько суток борется за живучесть. Лодка в надводном положении, хода не имеет, реактор заглушен, в ряде отсеков пожар. Плохое начало. У всех нас настроение на нуле. Хочется быть там немедленно, оказать помощь, в которой нуждаются наши ребята-подводники. Но по воздуху не полетишь! Даже самым полным ходом, которым мы бежим, до встречи с аварийной лодкой около четырех суток. Мы уверены, что командованием ВМФ принимаются все меры к оказанию помощи, а если надо — к спасению экипажа, но легче от этого не становится. Сжигая по восемьсот тонн мазута в топках котлов, мы только единожды за четверо суток немного притормозили, пополняя топливо с танкера, и снова продолжили свой сумасшедший бег. Все это время экипаж почти не спал, все непрерывно находились на боевых постах. Ведь при таком режиме работы технических средств и механизмов могли случиться любые осложнения. Мы сделали все, что было в наших силах, но, к сожалению, прийти на помощь подводникам так и не успели. Подводная лодка затонула, когда нас отделяло от нее каких-то пятьдесят миль...

На месте гибели лодки провели траурный митинг. Не скрывали слез ни молодой матрос, ни командующий флотом...”

Через сутки в районе гибели “восьмерки” оставались лишь “Харитон Лаптев” с “Комсомольцем Литвы”. Через некоторое время к ним подошел большой ракетный корабль “Бойкий”. С “Лаптева” проводили ежечасные замеры радиации, брали пробы воздуха и воды на разных глубинах. Радиоактивный фон остался без изменений — экипаж К-8 до конца исполнил свой долг перед человечеством...

В течение трех суток, выстроившись в строй фронта, два корабля и судно беспрерывно утюжили место гибели атомохода в тщетной надежде обнаружить хоть что-то. В небе над ними кружили самолеты: наши Ту-95, американские “Орионы” и английские “Шеклтоны”. Лишь 15 апреля по приказу из Москвы, приняв на борт капитана 1-го ранга Каширского, БРК “Бойкий” взял курс на Балтийск. Ушел по своему маршруту и “Комсомолец Литвы”. На месте катастрофы остался лишь “Лаптев”. Но и здесь не обошлось без сюрприза. Неподалеку от места трагедии “Бойкий” обнаружил неизвестную подводную лодку, которая, энергично маневрируя в глубине, стремилась прорваться в точку гибели К-8. Установив с подводной лодкой гидролокационный контакт, “Бойкий” в течение двух часов гнал ее впереди себя, а затем, дав самый полный ход, повернул на Балтийск. Командование военно-морского флота требовало доставить к ним как можно скорее капитана 1-го ранга Каширского для выяснения всех обстоятельств гибели атомной лодки.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ КОМИССИЯ ПРИСТУПАЕТ К РАБОТЕ

Уже на следующий день после гибели К-8 в Вашингтоне представитель Пентагона провел пресс-конференцию с представителями американских средств массовой информации. Ошарашив собравшихся, он заявил: “В конце прошлой недели в Атлантике, очевидно, затонула советская атомная подводная лодка. Патрульный самолет обнаружил подводную атомную лодку в надводном положении, видимо, в состоянии бедствия. Позднее там же были обнаружены два советских корабля, пытавшихся взять лодку на буксир. Утром в воскресенье лодка исчезла, были обнаружены только маслянистые пятна — возможное свидетельство гибели подводной лодки. Американских кораблей или подводных лодок в данном районе океана не было. Подводная лодка опознана, как относящаяся к типу “Новембер”. Ее экипаж составляет обычно 88 человек. Согласно справочнику “Джейн”, в СССР построено 15 подобных лодок. Никаких сношений между руководством США и СССР в связи с происшедшим инцидентом не было. Советскую подводную лодку наблюдали наши и английские самолеты до воскресенья. В этом же районе совершали полеты и советские самолеты, которые, скорее всего, прилетали из района Мурманска. О судьбе экипажа нам ничего неизвестно, но вполне возможно, что он был снят на находившиеся рядом суда еще до гибели подводной лодки”.

Четырнадцатого апреля в Лондоне перед журналистами выступил и представитель министерства обороны Великобритании, сообщивший журналистам следующее: “В прошлую пятницу во время обычного патрульного полета самолет морской авиации “Шеклтон” обнаружил советскую подводную лодку в 550 милях к юго-западу от Англии. Лодка была в надводном положении и без хода. В том же районе позднее были обнаружены два судна, с которых были спущены шлюпки. Эти суда оставались в районе и в воскресенье. Лодки около них обнаружено не было. Возможно, что она затонула. Судьба экипажа неизвестна. Отмечена значительная активность советской авиации в данном районе”.

В тот же день радиостанции “Голос Америки” и Би-би-си, ведущие трансляцию на СССР, сообщили на весь мир, что “14 апреля в районе к юго-западу от Великобритании потерпела аварию советская атомная подводная лодка. Самолетами ВВС Великобритании и США в районе гибели лодки замечено в воде большое масляное пятно”.

В советской прессе о гибели К-8 не сообщалось. Страна готовилась к столетнему юбилею Ленина, и передовицы газет были полны сообщений о ходе подготовки трудовых коллективов к этому событию. На все, что имело отношение к трагедии в Северной Атлантике, был немедленно наложен гриф строжайшей секретности, неукоснительно соблюдаемый почти четверть века. Все это время о гибели атомохода говорили лишь в кругу своих товарищей офицеры-подводники, да ходили, обросшие целым ворохом домыслов, легенды по всем четырем флотам. И даже когда несколько лет спустя в далеком Гремихском гарнизоне откроют памятник погибшим, то оставшихся в живых членов экипажа К-8 на него не пригласят “во избежание возможной моральной травмы и по соображениям режимности”...

Но все это будет потом, а пока оставшиеся в живых подводники приходили в себя на борту плавбазы “Волга”, уже взявшей курс к заполярным берегам. Из Москвы на Северный флот вылетела правительственная комиссия, а в самой Гремихе готовились оповещать жен погибших...

Еще продолжалась борьба за спасение лодки, а в Москве по приказу министра обороны Маршала Советского Союза Гречко была создала Государственная комиссия по расследованию обстоятельств аварии. Свою подпись под приказом маршал поставил одиннадцатого апреля.

Председателем комиссии был назначен первый заместитель Главнокомандующего ВМФ адмирал флота В. А. Касатонов. Безусловно, что из всех возможных кандидатур это был самый удачный выбор. Биография адмирала флота Касатонова еще ждет своего персонального исследователя, ибо и сам адмирал как личность, и пройденная им служба чрезвычайно интересны и уникальны.

В выборе В. А. Касатонова председателем комиссии основную роль, видимо, сыграло то, что адмирал являлся одним из опытнейших подводников флота, начавшим службу еще в тридцатых на легендарных “барсах” и прошедшим все ступени нелегкой подводницкой службы. Прекрасно знал адмирал и атомный флот, немало отплавав на атомоходах в бытность свою командующим Северным флотом. Но не этим он остался в памяти членов экипажа К-8. Была у старого подводника черта, о которой не принято писать в анкетах и аттестациях, — огромная человечность. Несмотря на свой внешне суровый и строгий вид Касатонов всегда был чуток по отношению к людям, особенно заботливо относясь к тем, кто волею судьбы попадал в экстремальные ситуации.

Под стать председателю были и другие члены комиссии — первый заместитель командующего Северным флотом вице-адмирал А. И. Петелин (зам. председателя комиссии), замминистра судостроительной промышленности И. С. Белоусов, представитель Генерального штаба адмирал А. Чабаненко, зам. ГК ВМФ по эксплуатации инженер-контр-адмирал В. Г. Новиков, другие специалисты-подводники, представители промышленности, науки.

Во время работы над книгой автор обратился к сыну В. А. Касатонова адмиралу И. В. Касатонову с просьбой посмотреть, не сохранилось ли где-нибудь в семейном архиве воспоминаний Владимира Афанасьевича о его участии в расследовании обстоятельств гибели К-8? К счастью, такие записи остались.

Из воспоминаний адмирала флота В. А. Касатонова: “Я только что вернулся из поездки на Тихоокеанский флот, где наблюдал за ходом развертывания кораблей по плану маневров “Океан”, и сразу же недобрая весть с моря — пожар на АПЛ К-8. Связи с ней долго не было, и мы терзались догадками об обстоятельствах аварии. Организацией спасательных работ руководил лично Горшков.

Утром 11 апреля меня внезапно вызвали в Министерство обороны к Гречко. Министр встретил сухо, пожав руку сказал:

— Мы понимаем всю серьезность аварии вашей атомной лодки. Есть указание Политбюро немедленно создать Государственную комиссию для выяснения всех обстоятельств происшедшего. Руководить ею, по моему мнению, должен моряк. Вас, Владимир Афанасьевич, мы знаем, доверяем. Поэтому возьмите эту обязанность на себя!

— Есть, товарищ маршал! — ответил я и поинтересовался: — Кто еще включен помимо меня в состав комиссии?

— От Генерального штаба Чабаненко, от Минсудпрома Белоусов, несколько конструкторов. Необходимых вам людей от флота определите сами!

— Будут ли какие-нибудь предварительные указания? — спросил я.

— К утру дайте мне план вашей работы и полный состав комиссии! — немного помолчав, ответил Гречко.

Утро 12 апреля, однако, внесло трагические коррективы в нашу деятельность. Пришло известие о гибели атомохода. Я принял решение немедленно вылететь на Север. Требуемые министром документы отправил ему через секретариат. Вместе со мной вылетели мой давний сослуживец и товарищ инженер-контр-адмирал Н. И. Чикер, начальник эксплуатации атомных подводных лодок инженер-капитан 1-го ранга Б. П. Акулов, представитель оперативного управления контр-адмирал О. Б. Комаров и еще ряд товарищей.

В Североморске сразу же начали входить в курс дела, изучать обстановку в штабе флота и 17-й дивизии, в состав которой входила К-8. Вскоре подошла и плавбаза со спасенными подводниками. Экипаж лодки разместили во флотском доме отдыха на Щук-озере. Вызывать в Североморск подводников я запретил, а для расспросов и выяснения обстоятельств случившегося сам приезжал с остальными членами комиссии в дом отдыха. Конечно, оставшиеся в живых члены экипажа подводной лодки пребывали в угнетенном состоянии, и мы старались помимо выполнения своих прямых обязанностей морально поддержать людей. Беседы свои с ними, поэтому, я старался вести как можно более доверительно, того же требовал и от других членов комиссии.

На завершающем этапе нашей работы я распорядился направить в Североморск атомную лодку К-181, однотипную с К-8. На ней оставшиеся в живых члены экипажа погибшей лодки для восстановления ситуации полностью проиграли весь ход событий на К-8, что существенно помогло нам понять развитие аварии. В течение всех четырех суток борьбы за спасение своего корабля экипаж проявлял массовый героизм и мужество. Как старый подводник, я знаю, чего это стоило людям. Подписав заключительный акт, я написал и ходатайство о присвоении посмертно звания Героя Советского Союза командиру лодки Бессонову и врачу Соловью. К сожалению, по непонятным мне причинам в Министерстве обороны решили присвоить звание Героя только командиру. Так же, непонятно почему, там были снижены категории наград и всем остальным членам экипажа К-8, живым и погибшим.

По завершении нашей работы в Североморск прибыли Гречко и Горшков. Министр обороны одновременно знакомился и с ходом маневров. Перед отлетом в Москву, Гречко собрал в местном ДОФе членов комиссии и офицеров К-8. Министр задавал вопросы подводникам и все не мог понять, что такое “потеря продольной остойчивости”. Зачитали заключительный акт Государственной комиссии. Помню, что кто-то из членов экипажа попросил министра не расформировывать экипаж, а отправить на новостроящуюся лодку, которой также присвоить наименование К-8. Ни у Гречко, ни у Горшкова эта просьба поддержки не нашла. Уже после совещания маршал сказал нам с Горшковым:

— Наименование погибшей лодки будет плохим напоминанием новым экипажам, постоянно порождая рассказы о трагедии. Нынешний же экипаж надо расформировать, дав людям возможность выбрать себе новое место службы!

Наказывать за происшедшее Гречко тоже никого не стал, сказав так:

— Мы тоже недавно закончили учение “Днепр” и понесли в ходе него определенные утраты. Такие масштабные маневры, как “Океан”, вы проводите впервые, а большие мероприятия, как известно, не обходятся без больших издержек.

Однако, несмотря на это, вскоре Главком все же сместил с должностей первого заместителя командующего Северным флотом вице-адмирала Петелина и командира 17-й дивизии контр-адмирала Рензаева.

Что касается семей погибших подводников, то нам с главнокомандующим, несмотря на все трудности, удалось добиться специального приказа министра обороны о предоставлении им квартир в тех городах, где они выразили желание жить. До К-8 подобных приказов у нас не существовало. Приняли мы решение и о сооружении памятника погибшим в Гремихском гарнизоне, хотя даже и здесь нашлись противники, утверждавшие, что памятник нарушит “секретность и вызовет нездоровые настроения у моряков”.

...Время неумолимо, и после гибели К-8 прошло уже почти два десятка лет. ( Свои воспоминания В. А. Касатонов написал в 1988 году).

О личности адмирала Касатонова хорошо сказал капитан 1-го ранга В. А. Каширский, с которым автор познакомился на вечере памяти подводников К-8: “Касатонов был единственным из начальников, кто протянул мне руку помощи в той непростой ситуации, в которой я оказался. Видя мое состояние, он вместо допроса, а именно так поступали все другие начальники, отправил меня отдыхать, приказав всем оставить меня в покое, когда же я немного пришел в себя от пережитого, беседовал со мной, причем делал это очень доброжелательно и деликатно, за что я благодарен ему и по сей день. Однако подвиг экипажа  К-8 не может оставаться забытым. Давно настала пора без всякой утайки рассказать правду о той трагедии, как и о многих иных, чтобы новые поколения наших моряков знали оплаченные столь дорогой ценой уроки прошлого, чтобы помнили и чтили тех, кто пал смертью храбрых на своем боевом мосту, до конца исполнив долг перед Родиной”.

Что ж, председатель Государственной комиссии сделал все возможное для того, чтобы подвиг экипажа атомохода был оценен по достоинству, и не его вина, что не все у него тогда получилось...

Из воспоминаний капитана второго ранга запаса Станислава Посохина: «На третьи сутки мы ошвартовались в Североморске. Нас посадили в автобусы и отвезли на базу отдыха «Щук-озеро». Сначала нас одели в новую форму, затем разместили по палатам и на следующий день врачи начали обстоятельное обследование экипажа, а кому-то и лечение.

Начала работать государственная комиссия во главе с адмиралом  Касатоновым. Нас по одному вызывали, задавали много вопросов, а мы рассказывали о всех деталях событий этих дней. Потом нас возили на подводную лодку такого же проекта, мы показывали и рассказывали о том, где находились, что делали и в какое время. За время нахождения на базе отдыха нам сделали документы и после семнадцати дней пребывания отправились в Гремиху. По прибытии всех стали отправлять в отпуск. Я с моряками отправился в Мурманск, чтобы их посадить на поезда, а затем и сам убыл в отпуск.

После отпуска, когда весь оставшийся экипаж собрался, было торжественное построение дивизии для вручения правительственных наград членам Экипажа подводной лодки К-8. Во второй половине дня на сопке между Островной и Гремихой проводился торжественный митинг и была установлена закладная доска морякам, погибшим в океане. А через три года на этом месте был открыт памятник, построенный на средства моряков-подводников 17 дивизии АПЛ. Но на открытие этого мемориала никого из экипажа К-8 не пригласили. Так закончил свою жизнь экипаж подводной лодки К-8. Моряков по последнему году службы демобилизовали, остальных распределили по другим кораблям дивизии. Офицеры и мичманы экипажа продолжили службу там, где изъявили желание»

 

* * *

Итак, какие же выводы сделала Государственная комиссия под руководством адмирала В. А. Касатонова?

Прежде всего, комиссия изучила все возможные причины возникновения пожара. Остановилась на двух.

1. Появление огня в седьмом отсеке из-за попадания на негерметичные патроны регенерации “В-64” органических веществ:

— огнем могли быть повреждены кабели, бывшие вблизи, это привело к короткому замыканию кабелей и замыканию их на корпус;

— замыкание кабелей в седьмом отсеке на корпус при возможности замыкания одного полюса в кабеле или электрооборудовании третьего отсека могло привести к короткому замыканию этого кабеля и в третьем отсеке;

— короткое замыкание в кабеле третьего отсека могло привести к возгоранию в рубке гидроакустиков.

2. Одновременное появление электрической дуги в третьем и седьмом отсеках из-за механического повреждения изоляции и замыкания на корпус кабеля или электрооборудования в силовой сети одной полярности в седьмом отсеке при наличии заземления другой полярности в третьем;

— дуга могла вызвать пожар, способствующий интенсивному выделению кислорода из негерметичных патронов регенерации в седьмом отсеке;

— электрическая дуга в третьем отсеке тоже могла вызвать пожар, не получивший столь большое развитие, но создавший сильную задымленность.

Причина гибели К-8 была определена в заключительном акте комиссии: из-за опрокидывания, вызванного потерей продольной остойчивости, вследствие накопления воды в кормовых отсеках прочного корпуса, проникавшей туда сквозь отверстия выгоревших от пожара сальников. Дополнительной причиной, ускорившей гибель атомохода, был признан шторм, доходивший в момент затопления К-8 до 7—8 баллов.

Особо в акте комиссии отмечен массовый героизм, выдержка, высокий моральный дух и профессиональная подготовка экипажа подводной лодки. Члены комиссии ходатайствовали о награждении государственными наградами всех членов экипажа К-8. В действиях экипажа не было усмотрено ни одной ошибки, все делалось грамотно, в соответствии с существовавшими в то время документами по борьбе за живучесть и своевременно.

Разумеется, что, несмотря на то, что выводы государственной комиссии о причинах пожара, скорее всего, весьма близки к истине, окончательно поставить точку в вопросе о причине пожара не представляется возможным. Для этого необходимо поднять атомоход, лежащий на глубине 4.125 метров, что в ближайшие десятилетия нереально...

Вот мнение о возможных причинах пожара и действиях экипажа К-8 одного из опытнейших российских подводников, бывшего главнокомандующего ВМФ Героя Советского Союза адмирала флота Владимира Николаевича Чернавина, командовавшего в свое время однотипной подводной лодкой: “Еще в Средиземном море у них (на К-8. — В. Ш.) стали появляться “блуждающие нули”. То есть где-то нарушилось сопротивление изоляции, что-то где-то коротило, но, прежде чем успевали найти, замыкание пропадало. Электрики ищут, а найти не могут. Явление вообще опасное, но в плавании выявить его весьма сложно. Появился нуль — и пропал, потом в другом месте появился — опять пропал.

Но было ли это причиной возникшего пожара? Сказать трудно. Как предполагала комиссия, когда экипаж принимал регенеративные патроны, то не смог все их разместить на штатные места (имеется в виду получение припасов в море с “Бойкого”. — В. Ш.). Ведь еще оставались прежние. Поэтому положили некоторую часть в электротехническом отсеке по правому борту, около люка, ведущего в пульт управления реакторами. И видимо, недостаточно надежно закрепили. Когда лодка дифферентовалась на корму, на нос или просто при маневрах, блок недостаточно закрепленных патронов сдвигался то вперед, то назад вдоль силовой кабельной трассы. На патронах же той конструкции, запаянных герметично, крышки имели выступающий край. И видимо, один из патронов этим краем крышки терся о кабель, протирая металлическую оплетку, изоляцию... Да и влажность добавилась, еще кое-что... Во всяком случае, пожар начался с этой регенерации в 7-м электротехническом отсеке по правому борту. А регенерация горит, давая температуру до 3000°. И ее ничем не погасишь. Это, по сути дела, концентрированный кислород... Вахтенный журнал утонул. Ведь командир не верил в гибель подводной лодки. Он рассчитывал, что утром на корабль придет отдохнувшая смена и продолжит борьбу за живучесть атомохода. Поэтому, когда проводился следственный эксперимент, оставшихся в живых членов экипажа расставили на такой же подводной лодке там, где они находились в момент аварии, какую команду услышал, какие действия предпринял... Это была очень долгая, кропотливая работа. Но необходимо было выяснить всю картину происходящего на аварийном корабле. И комиссия пришла к выводу, что действия командира были безупречны”.

Центральным моментом работы Государственной комиссии стало воспроизведение аварийной ситуации на специально пришедшей в Североморск лодке такого же проекта, как и К-8. В воспоминаниях представителей промышленности, которые публиковались на страницах газет несколько лет назад при описании этого эпизода расследования, пишется много о той “любви”, которую испытывали оставшиеся в живых члены экипажа “восьмерки” к прибывшим в Североморск техническим экспертам, о восхищении последних подвигом подводников. Что ж, возможно, по-человечески все так и было, но только до определенного момента. Задача прибывших с Северодвинского кораблестроительного завода была одна — доказать абсолютную надежность атомохода и его механизмов, вину же за его гибель целиком переложить на плечи экипажа, обвинив его в плохой подготовке и некомпетентности. Не будем за это судить строителей К-8 строго! Над канувшей в бездну лодкой схлестнулись интересы двух могущественных монстров: Министерства обороны и ВПК. Поэтому представителям военно-промышленного клана было не до сентиментальности, они попросту отрабатывали свой хлеб. И несмотря на то что всем было абсолютно ясно, что К-8, как и остальные однотипные подводные лодки, была построена в спешке и имела массу недоработок, представители судостроительной промышленности бились за марку фирмы до конца, порой доводя свои претензии до полнейшего абсурда.

Вспоминает капитан 2-го ранга в запасе Г. А. Симаков: “...Мы несколько раз имитировали свои действия до, во время и после аварии. По крайней мере, я показывал свои действия дважды. Представители промышленности очень настойчиво искали ошибки в наших действиях. Дело дошло до того, что когда они обнаружили забытую кем-то после приборки тряпку на трубопроводе, то сразу же сделали вывод, что так же обстояло дело и на К-8, где личный состав так же халатно относился к своим обязанностям. Выводов комиссии нам не сообщали”.

Вдумайтесь в последние слова ветерана К-8: “Выводов комиссии нам не сообщали”. Что ж, адмирал Касатонов и его соратники сделали свое дело, и, казалось бы естественным руководству Министерства обороны дать указание изучить трагический опыт погибшей атомной лодки, учить на ее примере другие экипажи, рассказывать о причинах ее гибели новым поколениям подводников. Ведь уроки борьбы за спасение К-8 обошлись так дорого! Но начальство поступило иначе. На все материалы, относящиеся к гибели атомохода, был наложен гриф “совершенно секретно”, доступа к ним не имел практически никто. Так были заложены предпосылки другой не менее страшной трагедии, происшедшей ровно через девятнадцать лет...

Предоставим слово одному из наиболее авторитетных специалистов нашей страны в области борьбы за живучесть подводных лодок профессору Льву Юрьевичу Худякову: “Надо признать, что грозная опасность потери остойчивости аварийной бескингстонной подводной лодки, всплывшей в надводное положение, не всегда со всей остротой осознается значительной частью офицеров-подводников, в том числе из-за пробелов в их обучении по специальности. И это не голословное утверждение, это — итог наблюдений автора, которому довелось наряду с другими специалистами проводить теоретические занятия по непотопляемости подводных лодок с офицерами-подводниками, в частности Северного флота, после трагической гибели в 1970 году в Атлантическом океане отечественной бескингстонной подводной лодки 1-го поколения, имевшей тактический номер К-8. В подтверждение своих слов автор может привести и нижеследующие факты, связанные с гибелью ПЛА К-8 и “Комсомолец”. Обращая внимание на детали, здесь имеет смысл не просто проследить череду драматических событий, но зафиксировать значительное сходство “сценариев”, которые были “разыграны” в разное время и в разных условиях, но с одним и тем же трагическим финалом.

Подобно ПЛА “Комсомолец” ПЛА К-8 всплыла в надводное положение после возникновения сильного пожара в кормовой части (на К-8 — в отсеке электрооборудования). Как и в случае с ПЛА “Комсомолец”, локализовать действие поражающих факторов пожара в пределах аварийного отсека не удалось. После того как возможности борьбы за живучесть корабля были исчерпаны, личный состав К-8, как и экипаж ПЛА “Комсомолец”, вынужден был покинуть прочный корпус, выйти в ограждение рубки и на палубу надстройки. Каждая из подводных лодок приобрела опасный дифферент на корму, что свидетельствовало о поступлении забортной воды в аварийный отсек и, видимо, смежные с ним отсеки. Значительной была вероятность поступления воды и в БГЦБ — по причине неизбежного стравливания из них воздушных подушек в условиях сильного волнения моря. Череда последующих эпизодов во многом была одной и той же для К-8 и “Комсомольца”...

Ночью К-8 затонула. Все оставшиеся на ней люди погибли вместе с кораблем. Увы, нет повода говорить о том, что командир К-8 перед роковой ночью в полной мере не сознавал критичность и опасность положения своего корабля. Нет и оснований, конечно же, сомневаться в его личном мужестве, в готовности исполнить свой командирский долг — оставаться на своем корабле до последней возможности. Но все это не делает менее очевидным факт пренебрежения им главной опасностью, грозившей судну.

Я беру на себя смелость утверждать, что и командир “Комсомольца”, несмотря на то, что его лодка значительное время имела опасный дифферент на корму, который явно свидетельствовал о поступлении воды в отсеки 7-й и 6-й и где бушевал пожар, не в полной мере учитывал вероятность быстрой гибели корабля. Гибели — в результате затопления отсеков и, главное, потери продольной остойчивости. Командиру ПЛА “Комсомолец” хотя бы по опыту К-8 должно было быть об этом известно...

Из-за малых обычно значений критически гибельного дифферента аварийности бескингстонной подводной лодки, каковой и была ПЛА “Комсомолец”, угадать приближение такого критического состояния бывает очень трудно особенно в условиях волнения и качки. Переход в него может происходить незаметно и медленно, но заключительная фаза трагедии здесь развивается и завершается в считанные минуты...

Мне неоднократно приходилось беседовать с подводниками, находящимися сегодня в запасе и отставке, бывшими в свое время командирами подводных лодок. И каждый раз, когда речь заходила об оценке решения командира К-8 перед роковой ночью, практически все они честно говорили о том, что в то время не было еще у них четкого представления об особенностях надводной непотопляемости бескингстонных подводных лодок. Не столь уж реальной представлялась им опасность внезапной гибели корабля в результате утраты продольной остойчивости в ситуации, когда подводная лодка вроде бы имеет незначительный дифферент и сохраняет значительный запас плавучести. Но командир “Комсомольца”, уже после гибели К-8, должен был бы знать все это и не полагаться на внешние признаки стабилизации посадки подводной лодки...

Надо признать, что и конструкторы подводных лодок тогда тоже не обращали должного внимания на повышенную опасность бескингстонных подводных лодок при авариях, связанных с поступлением забортной воды в прочный корпус и ЦГБ. Формально установленные требования к надводной непотопляемости выполнялись, причем только — на “тихой” воде.

До гибели К-8 особые требования к надводной непотопляемости бескингстонных подводных лодок на волнении не выдвигались. Но это не снимает ответственности с конструкторов кораблей”.

В свою очередь автор этой книги в процессе работы над нею неоднократно беседовал со многими подводниками, плававшими на подводных лодках 627А проекта. Суммируя их высказывания, можно сказать следующее: корпус и нагрузка подводных лодок проекта 627А была такова, что при продутых цистернах главного балласта в надводном положении они “сидели” в воде даже в штиль с дифферентом на корму в 1є. Корма при этом почти вся находилась в воде, за исключением торчащего вертикального стабилизатора. При среднем волнении моря волны, заливая надстройку, доходили уже до люка 8-го отсека. Отсюда и привычка командиров 627-х, что корма в воде — явление обычное. Когда же в кормовых отсеках отсутствует вахта и неизвестно, поступает ли туда вода, крайне затруднительно на глаз определить, тяжелеет ли корма или нет. Подводники-практики прекрасно знают, что бескингстонность значительно затрудняет поддержание плавучести. В ясную погоду на 627-х с мостика часто было видно, как из-под корпуса лодки из цистерн главного балласта стравливается воздух. При длительных же надводных переходах на атомоходах этого проекта постоянно приходилось поддувать ЦГБ воздухом высокого давления, чтобы поддерживать нормальный дифферент на корму.

Один известный математик как-то заявил своим критикам: “Интегрируйте все, кто может!” Применительно к К-8 ветераны-атомоходчики говорят: “Кто может, пусть попытается сам определить, насколько и как быстро тяжелела у нее корма!”

Кроме этого, вполне естественно, что в условиях лабораторий и кабинетов, может быть, все происшедшее с “восьмеркой” вполне укладывается в определенные рассчитываемые формулы. Но... Теперь представьте лишь на мгновение, в каком состоянии находилось командование аварийного атомохода: внезапность и скоротечность пожара, неимоверный груз ответственности, потрясшая психику массовая и мученическая смерть товарищей и, наконец, самые экстремальные условия существования — все это не могло не сказаться на дееспособности людей. Но кто посмеет их за это осудить...

Из воспоминаний адмирала А.П.Михайловского: «Катастрофу К-8 расследовала правительственная комиссия во главе с адмиралом флота В.А.Касатоновым, которому я представил свой доклад с кратким изложением событий и обстоятельств. Комиссия работала долго, собирая и систематизируя факты и версии, скрупулезно проверяя их в ходе следственного эксперимента на однотипной подводной лодке, но, в конце  концов, пришла к относительной истине.

Изначальной причиной аварии было признано коротко замыкание в силовых кабельных трассах седьмого отсека, вследствие старения либо механического повреждения их изоляции. Автоматы, защищавшие силовую сеть от перегрузок, сработали, но это, так же как и  герметизация отсека, не привело к ликвидации огня,  поскольку в районе возникновения вольтовой дуги находилось значительное количество регенеративных патронов, выделяющих при горении огромное количество кислорода.

Возник длительный, многочасовый пожар, приведший к выгоранию сальниковых набивок крупных забортных отверстий, разгерметизации прочного корпуса и постепенному затоплению кормовых отсеков забортной водой, что в свою очередь вызвало потерю продольной остойчивости, а затем катастрофу. Лодка перевернулась на корму и ушла на глубину, где была раздавлена на 5-километровой толщей океана.

«Как все это до идиотизма просто, думал я читая скупые строки итогового документа, - и как непохоже на ту трагедию, что разыгралась в Атлантике на борту несчаст­ного корабля».

Впрочем, одним из важнейших, на мой взгляд, результа­тов работы комиссии был вывод о том, что экипаж подвод­ной лодки, действуя под руководством своего командира в условиях непреодолимой силы, до последней секунды, до конца выполнил свой долг.

-  Эти люди достойны самых высоких наград, - докла­дывал я свое мнение Касатонову.

-  Не нашего ума дело, - отвечал Владимир Афанась­евич. - Главком, например, полагает, что награждать людей следует за победу, за безупречное выполнение поставленной задачи, а вовсе не за аварию или тем более катастрофу. Или Вы не согласны?

- Согласен!  Но не в катастрофе суть на сей раз, а в образцовом исполнении воинского долга и проявленных при этом мужестве и отваге.

- Не учите меня! И не лезьте поперек батьки в пекло... Вы свою работу закончили? А мне еще в Москве сражаться предстоит, - хлопнул адмирал ладонью по толстой папке с документами. - Поживем - увидим!

Только после того как комиссия укатила в Москву, я получил возможность возвратиться в Западную Лицу, скупо поделиться с женой о том, где был и  что делал, а затем приступить к своим прямым обязанностям начальника штаба флотилии.

Маневры  «Океан»  тем  временем  продолжались. Сотни подводных лодок и надводных кораблей, десятки частей мор­ской авиации и морской пехоты демонстрировали высокую боевую  выучку  и  способность  сил флота  решать сложные задачи по защите государственных интересов страны в акваториях трех океанов и одиннадцати морей, но мало кто из них даже подозревал о тех событиях, невольным с которых пришлось стать мне.

На заключительном этапе учений отряды кораблей флотов нанесли официальные визиты в порты иностранных государств, приурочив это к 25-летию Победы в Великий Отечественной войне. Приказом министра обороны все участники   маневров,   в   том   числе   и   выходившие   на плавбазе «Волга, были награждены жетоном «За дальний поход» с подвеской «Океан».

«Это звездный час нашего Главкома в год его шестидесятилетия: не дрогнул, не свернул учения, не проявил  растерянности от постигшей беды, - думал я, - но и молчать о происшедшем нельзя. Причины и обстоятельства катастрофы следует тщательно изучить хотя бы в среде профессионалов-подводников и судостроителей. Ан нет! Надо ждать приказа министра с реакцией правительства».

Впрочем, ждать пришлось недолго. Уже в конце июня мы узнали, что закрытым указом Президиума Верховного Совета СССР  все офицеры, мичманы и погибшие матросы экипажа награждены ордена Красной Звезды. Оставшиеся в живых воины срочной службы награждены медалью Ушакова, а командиру подводной лодки капитану 2-го ранга Всеволоду Борисовичу Бессонову присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

«Молодец Главком! Сумел убедить всех там - наверху в необходимости подобного шага, чем еще выше поднял значе­ние флота в системе обороны страны».

А еще через месяц, в самый разгар заполярного лета, когда буйно распустилась зелень в долинах меж гранитных сопок и приближался наш главный праздник - День Воен­но-Морского Флота, в Западную Лицу пожаловал с визитом директор Адмиралтейского завода Виктор Николаевич Дуб­ровский и главный конструктор подводных лодок второго поколения Георгий Николаевич Чернышев.

Спровоцировал эту поездку Евгений Чернов, в недавнем прошлом являвшийся командиром головной лодки, построенной ленинградскими судостроителями, а принимал именитых гостей «на высшем уровне» командующий флотилией В.С.Шаповалов. К тому времени Дубровский уже носил в петлице медаль  лауреата Ленинской премии, а лацкан пиджака Чернышова украшала звезда Героя Социалистического труда.

В один из дней этого весьма интересного визита ко мне зашел начальник разведки флотилии Владимир Чернявский и положил на стол крупную фотографию, на обратной стороне которого была подклеена компьютерная распечатка  на английском языке: «Военно-морской  фотоцентр. Вашингтон. Только для служебного пользования. Атлантический океан.  10 апреля 1970года. Советская атомная подводная лодка класса «N» с видимыми признаками бедствия».

«Да ведь это К-8!» - сверкнула мысль, как только я бросил взгляд на фотографию. Знакомая картина: задранный нос, притопленная корма, заливаемая водой, пар в районе седьмого отсека, горстка людей на палубе у захлопнутого люка и на мостике в ограждении рубки. До рокового часа осталось около полутора суток…»

ТРАУР В ГАРНИЗОНЕ, ПРАЗДНИК В СТРАНЕ

По прибытии в Североморск оставшиеся в живых члены экипажа К-8 были сразу же отправлены в дом отдыха подводников на Щук-озеро, что неподалеку от главной базы Северного флота. Там подводникам оказывалась необходимая медицинская помощь, там же они беседовали с членами Государственной комиссии.

Вспоминает капитан 2-го ранга в запасе Г. А. Симаков: “После прибытия в Североморск мы были отправлены на Щук-озеро. Встретили и разместили там нас хорошо. Обслуживающий персонал оказывал внимание и заботу. Было выдано и новое обмундирование взамен утонувшего вместе с лодкой: кители, шинели, ботинки и т. д. К сожалению, потом я узнал, что все выданные нам вещи были записаны в вещевую карточку, будто я получил их не в 1970-м, а в 1972 году, то есть по срокам выдачи нового аттестата. Разумеется, это было довольно обидно. Организовали нам и встречу с министром обороны и главкомом. Собрали всех в ДОФе. Вначале сделали сообщения об аварии и ее причинах. Интересно, что Гречко все время спрашивал: “Так почему же погибла лодка?” Ему отвечают: “Из-за потери продольной остойчивости!” Он кивает головой, а через минуту снова спрашивает: “Так почему же все-таки погибла лодка?” Так повторялось несколько раз. К нашему удивлению мы так и не услышали из уст министра обороны хотя бы слово сожаления по погибшим. Все время говорили только о лодке, а не о людях. Наш замполит Анисов попросил слова и заявил, что экипаж просит, чтобы его не расформировывали, а на нашей основе сформировали новый. Горшков поморщился, а Гречко сказал, что это нецелесообразно и экипаж будет расформирован. Так и произошло. Часть матросов сразу же уволили в запас, часть перевели в различные береговые части. Офицерам предложили новые должности, при этом, правда, учитывали и наше желание”.

Тем временем в Гремихе уже оповещали жен офицеров и мичманов о смерти их мужей. Текст официального извещения, утвержденный лично главкомом ВМФ, был более чем лаконичен: “Ваш муж, выполняя боевую задачу, погиб и захоронен в море”. Как всегда, не обошлось и без головотяпства. Перепутав квартиры, одной из женщин, только несколько дней назад проводившей мужа в море, сообщили о его смерти. Пока откачивали ее от обморока, вернулся домой и муж. Едва пришедшая в себя супруга при виде живого и невредимого мужа снова лишилась сознания...

Жену капитан-лейтенанта Симакова, которая в то время была в Москве, вообще никто ни о чем не информировал. О гибели лодки она узнала из передачи радио Би-би-си... И хотя англичане никаких подробностей не сообщали, женщина сердцем поняла, что это “ее” лодка, и, бросив все, выехала на Север.

У мичмана Устенко, не имевшего ни жены, ни детей, в Гремихе осталась лишь престарелая одинокая мать, для которой сын был единственной отрадой в жизни...

А начальство уже требовало донесения об итогах оповещения вдов и настроении в гарнизоне. Документ, что отправили местные политработники, наверное, знает себе немного равных по циничности и откровенно издевательскому отношению к людям. Поверить, что писалось это нормальными людьми, просто невозможно! Вот как подводили итог своей “оповестительской деятельности” в гарнизоне доносители: “Весть о гибели мужей и отцов в семьях воспринята с пониманием. Горечь утраты переносится мужественно. Неправильных настроений, высказываний среди жителей поселка нет...” Что можно здесь еще сказать!

Вспоминает капитан 2-го ранга в запасе Г. А. Симаков: “Самым тяжелым моментом для оставшихся в живых стало возвращение в Гремиху после Щук-озера. В Гремиху прибыли на сторожевом корабле. С нами на корабле были и две женщины: моя жена и супруга покойного Чудинова. Как пришли в Гремиху, я и жена сразу же пошли к супруге Коли Ясько, которая все еще не верила в смерть мужа. И только увидев меня, она сказала: “Ну вот, теперь я уже точно знаю, что Николаша погиб”.

Встречи с женами, семьями погибших, да и само пребывание в Гремихе стали настоящим психологическим кошмаром. Приходилось постоянно рассказывать при каждой встрече, как и где погиб муж, эти рассказы то и дело приводили к срывам, которые заглушали спиртом. Затем началась отправка семей на Большую землю к новому месту жительства. Каждый отъезд был, как новые похороны — это тоже было очень тяжело. Но жизнь и служба продолжались. Были выходы в море. В одном из них должен был участвовать и я, но в последний момент меня заменил мой товарищ по К-8 Герасименко. Через день или два лодка вернулась, и Герасименко сразу же с ней отправили. При встрече офицеры этой лодки говорили мне, что он все время нервно оглядывался по сторонам, будучи в постоянном ожидании пожара, любую команду воспринимал очень нервозно. Пытались отправить в море и командира нашей электромеханической службы капитана 2-го ранга Пашина, но все же, наверное, у командования заговорила совесть, и его оставили на берегу. Все эти действия очень своеобразно характеризуют заботу командования об оставшихся в живых и их моральном состоянии.

Через некоторое время офицеров и мичманов отправили в отпуск. После прибытия из отпуска мы приняли участие в закладке камня на месте будущего памятника нашим погибшим товарищам. К сожалению, на открытие самого памятника пригласить оставшихся в живых членов экипажа, жен и детей погибших командование флотом так и не отважилось. Очень жаль, что этого не случилось, я так до сих пор и не смог положить цветы и склонить голову у памятника своим друзьям...”

На начавшемся несколько недель спустя XVI съезде ВЛКСМ делегаты почтили минутой молчания память секретаря комсомольского бюро К-8 старшины 1-й статьи Леонида Чекмарева, делегата съезда от Мурманской области...

Из воспоминаний отца: “По возвращении в Гремиху у оставшихся в живых членов экипажа К-8 сразу же встал вопрос: как оповещать родителей погибших матросов? Ведь они жили по всему Советскому Союзу! Решено было не ограничиваться казенным письменным извещением, как было официально предусмотрено, а послать в поездку по стране для этой цели несколько офицеров. Денег естественно, никто нам на это выделять не собирался. Финансисты сослались на отсутствие соответствующей статьи, командование флотом тоже скромно промолчало. Тогда мы, офицеры и сверхсрочники, решили сами собрать необходимые деньги. Каждый отдал от 10 до 15% своего месячного денежного содержания, и наши представители разъехались для выполнения своей тяжелой, но необходимой миссии. Естественно, что когда они вернулись, мы расспрашивали о том, как прошло оповещение. Ответ был таков, что наиболее страшными для родителей были два момента. Прежде всего, конечно, шок после известия о смерти сына, а затем безысходное отчаяние, как жить дальше после потери кормильца, ведь одиноких матерей и попросту престарелых родителей, для которых сын был единственным светом в окошке и надеждой в старости, было большинство...”

О трагедии К-8 было велено молчать. В те дни страна праздновала 100-летие со дня рождения В.И.Ленина и было решено не омрачать юбилей вождя трагедией атомохода. Что ж, может быть с государственной точки зрения, все тогда было сделано правильно. Однако тем, кто потерял своих родных и близких в глубинах Атлантики так не казалось.

МЫ ПОМНИМ ВАС, РЕБЯТА!

Почти четверть века длилось молчание о трагедии в Бискайском заливе. Только в 1994 году удалось приподнять на страницах прессы завесу тайны военному журналисту Сергею Быстрову и автору этой книги. Первые же статьи вызвали множество писем от тех, кого судьба в те или иные годы сводила с К-8. Нельзя равнодушно читать эти строки. Вот лишь два письма.

Пишет вдова штурмана К-8 Галина Павловна Шмакова: “Прошло уже 23 года... Но трагические события апреля 1970 года снова заставили вернуть память в те годы. Столько лет разрозненные воспоминания терзали души таких, как я, вдов, родителей и родственников.

Моему мужу Николаю Шмакову — старшему лейтенанту, первому штурману, отправившемуся в первое и последнее автономное плавание, было всего 26 лет... Нашей дочери исполнилось всего 9 месяцев, когда мы расстались с мужем. И я никогда не могла подумать, представить, что встречи больше не будет...

Представить жизнь в северном гарнизоне не каждый может. Полярная ночь, ветра, отсутствие горячей воды, сложные жилищные условия, а для маленьких детей и нехватка молока — это не экзотика. Но вспоминая жизнь на Севере, я помню и другое — радость встреч, когда возвращался муж со службы, друзей тех лет... Были молодость и счастье! Кажется, что все это было только вчера.

Я помню, как плакала Лида Деревянко, когда до трагедии было еще далеко, говоря, что она чувствует, что “наши не вернутся, что-то случится”. Странное предчувствие. Я помню, как 12 апреля 1970 года в минуты гибели моего мужа я проснулась от страшного сна. Сон — я вижу через приоткрытую дверь свет в другой комнате, там ходит мой муж, что-то переставляет. А я ему говорю, чтобы он выключил свет и ложился в постель — и странный холод пронзил меня в тот момент. Я проснулась. И с этой минуты меня не покидала тревога. В этот день наша дочь начала ходить самостоятельно. А этих минут так ждал ее отец! В этот день наши друзья, собравшись в квартире В. Подопригоры, говорили, успокаивая меня, что сон — это следствие моих мыслей и ожидания.

Из окон нашей квартиры были видны на причале огни подводных лодок. Каждый вечер я считала их. И накануне того страшного дня, через неделю после их гибели, я вдруг обнаружила лишние огни. Что это? Пришла лодка? Ведь мы еще ничего не знали. Мы готовились к радостной встрече. Оказалось, что это не лодка. А утром... Это страшно, когда тебе говорят: “Ваш муж, выполняя боевую задачу, погиб и захоронен в море”. Я не верила, не верила много лет!

Уезжая в Новосибирск, где жили его родственники, я надеялась, что произошла ошибка, что раз уж осталась в живых часть экипажа, то мой муж должен жить.

Я вечно помню его последние слова в письме, которое он прислал, как и большинство его товарищей, со Средиземного моря: “Галя, береги Женьку — нашу любовь, береги себя. А я уж по мере возможности тоже постараюсь, как все, сама же знаешь. В нашем альбоме выпускном по этому поводу есть хорошие слова Гаджиева: “Нигде нет и не может быть такого равенства перед лицом смерти, как среди экипажа подводной лодки, на которой либо все побеждают, либо все погибают”. А наш девиз тоже не должен меркнуть: “И в беде, и в радости, и в горе только чуточку прищурь глаза...” И только так!”

Эти слова письма из глубины моря были напутствием на всю дальнейшую жизнь и действительно, поддерживали всю жизнь. Сколько оказалось причастных к этой трагедии! Не счесть, ибо за фамилиями на обелиске — семьи, родственники, друзья. А приказ главкома был: спасать корабль, а потом людей!

Я благодарна друзьям, которые долго поддерживали меня письмами... Следы К-8 я искала всюду — в Балтийске, Владивостоке, Баку, Ессентуках, Москве, Ленинграде, на встречах с друзьями мужа. И вот спустя 23 года они появились в газете “Труд”. Очень тяжело читать и снова переживать те страшные минуты. Но спасибо С. Быстрову и Вл. Шигину, которые своими статьями заставили многих вспомнить о героизме экипажа К-8. Сколько сломанных жизней, разбитых надежд! Мужественный, смелый экипаж. 52 человека были. И их нет! Осталась память о них. Был открыт обелиск на Севере. Сколько же слез пролито многими, кто получил фотографии открытия обелиска и кто не был на открытии. Но почему? Почему не пригласили нас на это открытие? Я думаю, что каждый причастный к трагедии К-8 полетел бы в то время на Север.

Не знаю, как сложились судьбы у таких, как я. У меня появились новые друзья, которые спасли меня, поддерживали родственники, работа заставляла стойко держаться. Ведь на руках осталась маленькая дочь, которую надо было вырастить, воспитать, дать образование, а одной это сделать нелегко. Трудные годы, и нелегкими они были, я думаю, не только для меня. Сейчас я директор одной из новосибирских школ. Я благодарна и коллективу моих учителей, которые поддерживали меня в трудное время.

Но все ли сделало правительство, Министерство обороны? Ведь потеряны для страны молодые, умные, полные сил ребята! Кто восполнит горечь утраты женам, родителям, детям?”

Из письма бывшего члена экипажа К-8 старшины 1-й статьи запаса Петра Федоровича Величко: “Прочитал вашу статью... и был глубоко потрясен, что наша лодка погибла! Я прослужил на ней с 1961 по 1964 год включительно, последние два года был старшиной команды машинистов спец-трюмных энергоустановок. Командир у нас был капитан 2-го ранга Андросов — очень умный, грамотный, наш человек и отец. До сих пор Вас вспоминаю добрым словом. Старшим помощником у нас тогда был Каширский, а до этого у нас же он был замполитом. Командиром дивизии был капитан 3-го ранга Ю. Белов, которого мы все уважали и любили, как человека и большого специалиста своего дела. Из старшинского состава я помню: Матросова, Рудь Володю, Сашу Грицацуева, Юру Федорова, Щербакова Анатолия, Подлатова, Васильева и Яшку-кока, остальных не помню, ведь прошло почти тридцать лет.

Так случилось, что перед самой демобилизацией меня послали на учение в море на подлодке К-11 аналогичного проекта, а когда мы пришли, то моих товарищей уже демобилизовали, и я не знаю их адресов до сих пор. После демобилизации мне пришлось поработать в НИИ атомных реакторов г. Мелекесса и на Камчатке ремонтировал две атомные лодки. Теперь мне 52 года. Два года как на пенсии. А снится она мне (подлодка) чуть ли не каждый день. Все трудности гражданской жизни кажутся мелочами по сравнению с теми, которые мы перенесли, когда служили на К-8.

Я несколько раз, будучи уже на гражданке, поздравлял экипаж К-8 с праздником нашим военным, но ответа не получал ни от кого и теперь из газеты узнал, что она почти через пять с половиной лет погибла. Честно признаюсь, я рыдал так, как не плакал над родителями. Как бы мне хотелось встретиться с товарищами, хотя бы с некоторыми из них, ведь у нас, конечно, есть что вспомнить... Мы давали подписку на 20 лет молчать, а теперь-то другое время! Прочитал в статье, что члены экипажа К-8 мечтают установить в Ленинградском соборе мраморную плиту с именами павших. Так неужели мы, которые демобилизовались раньше, останемся в стороне! Конечно, нет, я уверен, что все, прочитав статью, были ошеломлены этим событием... Когда моя жена Валя, прочитав газету “Комсомольская правда”, в которой сообщалось о встрече моряков-подводников с подлодки К-19 на Кузьминском кладбище в городе Москве, спросила: “Петя, тебя это, кажется, не касается?” — я ответил: “Как это не касается! Мы же ее спасали! Тогда, во время моей службы, она тоже потерпела страшную аварию и нам ее удалось спасти и прибуксировать в базу”. Я поехал в Москву с сыном, хотя работал тогда на шахте. Но тогда со своего экипажа я никого не встретил... Помогите, пожалуйста, может кто-нибудь еще ищет! Мой адрес: Ростовская область, город Шахты, 16, улица Сельская, дом 52, Величко П. Ф.”

Почти четверть века длилось забвение подвига моряков К-8.

Однако, несмотря на запреты и умолчания, все эти долгие годы ходили по рукам стихи самодеятельных поэтов, стихи, посвященные К-8.

 

Мы на той широте и на той долготе,

Только робко Атлантика лижет борта,

Но погода не та да и воды не те —

Тишина над водой, полный штиль — красота!

 

За бортом, как слеза, голубая вода

И веселого солнца играют лучи.

От недавнего здесь не осталось следа,

Только сердце о прошлом истошно кричит.

 

Это было апрельским трагическим днем.

Дым угарный людей по отсекам косил,

Трое суток боролись ребята с огнем,

На четвертые уж выбивались из сил.

 

И тогда, словно смерч, налетел ураган.

И Атлантика вздыбилась, словно стена.

Как взбесившийся зверь, бушевал океан,

Все безумство на лодку обрушив сполна.

 

Грозно волны разинули жадные рты,

Будто дан им приказ: “Ничего не жалеть!”

Окаянная сила ломала хребты

Даже самых могучих стальных кораблей.

 

Но ползли, ползли океана валы,

А в пучине бездонной могильно темно.

Оголтелые ветры упрямы и злы,

И подводная лодка уходит на дно.

 

В небе желтой разлукой застыла луна,

И вода океана свинцово густа,

И над лодкой росла и росла глубина,

Прогибала шпангоуты тяжесть пласта.

 

Разве может такое забыть человек?

От подводного стона леденеет душа.

Это море ворвалось в центральный отсек,

Переборки стальные со злобой круша.

 

От огромного горя немеют уста,

И с надрывом стучат ошалело сердца.

Лишь моряцкая совесть кристально чиста:

Все погибли, но выполнили долг до конца.

* * *

В судьбах кораблей, как и в судьбах людей, бывает много совпадений. Однако в судьбе К-8 эти совпадения носят почти мистический характер. Таинственные незримые роковые нити связали ее с другой атомной подводной лодкой, чья судьба была столь же трагична...

Военно-морской флаг был поднят на третьей советской атомной субмарине К-8 31 декабря 1959 года, а всего двенадцатью днями раньше на противоположном берегу Атлантики флаг был поднят на американской атомной подводной лодке “Скорпион”.

Прошло несколько лет, и вот однажды, выйдя в полигон для отработки курсовой задачи, К-8 обнаружила, что рядом с ней маневрирует неизвестная атомная лодка. Какое-то время обе лодки находились в пределах взаимного прослушивания друг друга гидроакустическими станциями, затем неизвестная лодка ушла. Когда же после возвращения в базу командир К-8 доложил об имевшем место гидроакустическом контакте, то ему сообщили, что, по данным агентурной разведки, “неизвестная подводная лодка” была атомной подводной лодкой ВМС США “Скорпион”. Так судьбы двух атомоходов, пересекаясь на боевых курсах, оставили первый таинственный след.

В 1965 году К-8 выполняла стрельбу боевой торпедой, и та внезапно навелась на саму стрелявшую подводную лодку. От гибели К-8 тогда спасла лишь быстрота действий командира и экипажа. На этот раз “восьмерке” удалось перехитрить судьбу! Но это не удается сделать “Скорпиону”!

Спустя три года “Скорпион” уходит на свою первую боевую службу в Средиземное море. И хотя в период плавания по Средиземному морю на самом “Скорпионе” никаких происшествий не случилось, на душе американских подводников было тяжело. В это время невдалеке от них у побережья Тулона внезапно погибла со всем экипажем французская подводная лодка, унеся навечно в пучину и тайну своей гибели. Но на обратном пути “Скорпион” внезапно пропадает. Береговые акустические станции зафиксировали лишь страшный подводный взрыв. К месту предполагаемой катастрофы устремились спасательные суда, но все было напрасно: ни лодки, ни одного из полутора сотен членов экипажа спасти не удалось.

Прошли многие годы, пока Пентагон, наконец, не раскрыл тайну гибели американского атомохода. “Скорпион” убила его же собственная торпеда, которая внезапно развернулась в сторону подводной лодки, точно так же, как это было тремя годами раньше на К-8!

Через два года после гибели “Скорпиона” советский атомоход К-8 отправился в свой первый (и как оказалось, последний) поход в Средиземное море. Едва советские подводники преодолели Гибралтар, как Средиземноморье потрясла катастрофа — у побережья Тулона таинственно гибнет французская подводная лодка “Эридис”, того же проекта, что и погибшая два года назад “Сибилла”. Поразительно, что обе французские субмарины пропали практически в одном и том же районе...

Как и “Скорпион”, К-8 успешно выполнила свою задачу в Средиземном море. Когда же, выйдя в Атлантику, она достигла района гибели “Скорпиона”, на ней произошел пожар, а после трех суток отчаянной борьбы, подводная лодка гибнет, опустившись на океанское дно в каких-нибудь трехстах милях от американского атомохода. Зловещий рок, погубивший две атомные субмарины, словно удовлетворенный полученной жертвой, затаился на много лет, затаился, чтобы вновь явить людям таинственную связь времен и событий.

12 апреля 1989 года неподалеку от острова Медвежий потерпела аварию и затонула советская подводная лодка “Комсомолец”. И тогда многие вновь вспомнили несчастливую К-8, а вспомнив, невольно вздрогнули, уж больно много было у той давней катастрофы совпадений с канувшим в пучину “Комсомольцем”, совпадений как вполне объяснимых, так и тех, что нельзя объяснить ничем...

Трагедия “Комсомольца” произошла почти день в день гибели К-8. Много совпадений выявляется и дальше! Обе лодки потерпели аварию, возвращаясь с боевой службы. На обеих пожар начался в кормовых отсеках, на обеих экипажи, борясь за живучесть, отходили все дальше и дальше в носовые отсеки. В обоих случаях причиной гибели стала потеря продольной остойчивости, вследствие затопления кормовых отсеков из-за попадания в них забортной воды через отверстия выгоревших от пожара сальников.

В обоих случаях командиры атомоходов погибли, до конца оставаясь на борту своих кораблей. В обоих случаях старшими на борту были люди в одинаковой должности — заместители командиров дивизий подводных лодок. В обоих случаях замкомдивы остались живы.

Но и это не все! На обоих атомоходах были подводники со схожими фамилиями: в обоих случаях одни спаслись, другие погибли. Так, спаслись бывший на К-8 старшина Колойда и бывший на “Комсомольце” капитан 1-го ранга Коляда, погибли бывший на К-8 старший лейтенант Шостаковский и бывший на “Комсомольце” лейтенант Шостак...

Фамилия Шостак вообще отмечена на отечественном флоте особой печатью трагичности. Первый обладатель ее, знаменитый ушаковский капитан 1-го ранга Иван Шостак, герой Средиземноморской кампании 1798—1800 годов, погиб неподалеку от Севастополя на линейном корабле “Тольская Богородица” в шторм. Шостаковский — фамилия замполита печально известного линкора “Новороссийск”, перевернувшегося в Севастопольской бухте. Севастопольцами и выпускниками Севастопольского высшего военно-морского училища были и погибшие на К-8 и “Комсомольце” старший лейтенант Шостаковский и лейтенант Шостак. Что это? Совпадение или нечто иное?

В процессе работы над книгой автор советовался по поводу всех этих совпадений со многими моряками, писателями и журналистами. Все удивлялись, некоторые пытались отыскать какие-то свои “таинственные связи”. Предпринял такую попытку и знакомый автору журналист Сергей Птичкин. И хотя автор книги не разделяет предложенную Птичкиным цифровую каббалистику, он все же счел необходимым познакомить читателей и с такой точкой зрения на таинственную связь судеб К-8 и “Комсомольца”. Итак, С. Птичкин пишет: “...Самое удивительное — цифровая символика, в которой, словно в криптограмме, зашифрована страшная тайна... В послевоенный период у нас погибло 7 подводных лодок, из них три — атомные. К-8 был третьим по счету атомоходом, спущенным на воду в СССР, и судьбой ему уготовано было открыть трагический отсчет АПЛ, поглощенных морской стихией. А последняя лодка, седьмая по общему счету, — “Комсомолец”. Но ведь у этой лодки тоже был свой тактический номер, а именно К-278. Вдумайтесь в эти цифры! Двойка! Семерка! Восьмерка! К-8 — первая торпедная лодка — затонула в результате пожара, начавшегося 8 апреля в 7-м отсеке. А когда должен был случиться аналогичный пожар на следующей атомной торпедной подводной лодке?

Теперь-то мы знаем —трагедия произошла 7 апреля восемьдесят девятого и пожар начался в седьмом (!) отсеке... К-278... Вторая катастрофа после К-8, а дата ее в средней цифре...

Если сложить двойку и восьмерку, умножить сумму на среднюю цифру, то получится 70 — год гибели К-8. Если сложить первые две и перенести их сумму за восьмерку, то получим 89 — год гибели К-278 — “Комсомольца”...”

Вот что думает по поводу совпадений бывший главнокомандующий ВМФ СССР и России адмирал флота В. Н. Чернавин: “...Многое до странности повторилось в тех трагедиях — почти один к одному. Командиры обоих кораблей (как и их старшие начальники, находившиеся на борту) однозначно исключали возможность потери плавучести. (Потеря плавучести явилась полнейшей неожиданностью для обоих экипажей.) Первопричиной обеих катастроф стал пожар, но отнюдь не повреждения (типа пробоины) корпуса. Личный состав загодя, тщательно не готовился к тому, чтобы при необходимости покинуть корабль. Даже уцелевшие индивидуальные средства спасения не были использованы полностью, хотя объективности ради надо сказать, что и возможности вынести их на заливаемую водой верхнюю палубу почти не было.

Разные люди служили на тех двух лодках, различна была конструкция кораблей. Общее одно — роковая судьба, неизбывное горе матерей, отцов, жен, осиротевших детей... А еще — удивительный героизм и стойкость моряков, ставших примером для всех нас, ныне живущих...”

Возможно, что все множество совпадений, приведенных выше, кому-то покажется лишь цепью невероятных случайностей. К тому же вполне понятно, что во всех случаях возникновения пожаров и происшедших катастроф имелись вполне материальные причины, а компетентные комиссии дотошно разобрались во всех деталях. И все же порой приходит ощущение, что за всеми многочисленными морскими трагедиями сокрыта какая-то великая тайна Океана, тайна, которую человечеству еще не дано раскрыть...

* * *

Прошло совсем немного времени, и в Гремихе не осталось ни одного из тех, кто участвовал в последнем походе К-8 — офицеры и мичманы разъехались к новым местам службы, матросы уволились в запас. Вдовам, согласно специальному постановлению правительства, предоставили возможность выбрать для проживания любой из городов Советского Союза и обеспечили там жильем, назначили пенсии. Правда, и здесь не обошлось без “ложки дегтя”. Жилье давали далеко не лучшее, а пенсии мизерные. К слову сказать, вдове капитана 2-го ранга Бессонова квартиру в Ленинграде так и не дали,  она получила ее от директора предприятия, где работала. Говорят, что он, сам бывший моряк, был потрясен, узнав, что вдова Героя Советского Союза вынуждена ютиться в каком-то углу, и тут же выделил ей жилье из своих фондов.

Прошли годы. Давно уже в Гремихском гарнизоне улицы носят имена Всеволода Бессонова и Арсения Соловья, давно высится на сопке памятник погибшим подводникам, запечатлевший спасение корабельным врачом больного моряка. И для нового поколения события далекого семидесятого года уже стали достоянием истории.

Судьба разбросала по всей стране и членов экипажа “восьмерки”. Выросли дети. Время неумолимо, а потому труднее с каждым годом собираться ветеранам 12 апреля на традиционный вечер памяти в Ленинграде. Но ежегодно в день гибели своего корабля все они вновь собрались вместе, чтобы помянуть своих боевых друзей, тех, кто исполнил до конца свой долг перед Отечеством, пал, но не отступил, не струсил, оставшись до последних мгновений своей жизни верными присяге, долгу и чести. Долгие годы это приходилось делать неофициально у кого-нибудь на квартире. Слава Богу, теперь можно собираться открыто… Ежегодно старается побывать в далекой заснеженной Гремихе вдова капитана 3 ранга Хославского….., другие вдовы. Верны подводному братству ветераны К-8 вице-адмирал Фалеев, капитан 2 ранга в отставке Симаков, капитан 1 ранга в отставке Поляков. Не так давно ушел из жизни прекрасный человек, очень помогший мне в написании этой книги, бывший командир электро-навигационной группы К-8 капитан 1 ранга в отставке Петров. Увы, время неумолимо…

Вспомним еще раз поименно всех, погибших, но не оставивших своих боевых постов! Вспомним и поклонимся за то, что они были!

Капитан 2-го ранга БЕССОНОВ Всеволод Борисович

Капитан 2-го ранга ТКАЧЕВ Виктор Антонович

Капитан 3-го ранга РУБЕКО Владимир Петрович

Капитан 3-го ранга ХАСЛАВСКИЙ Валентин Григорьевич

Капитан-лейтенант ЛИСИН Анатолий Иванович

Капитан-лейтенант ПОЛИКАРПОВ Анатолий Васильевич

Капитан-лейтенант ЧУДИНОВ Александр Сергеевич

Капитан медицинской службы СОЛОВЕЙ Арсений Мефодьевич

Капитан-лейтенант КУЗНЕЧЕНКО Игорь Владимирович

Капитан-лейтенант ЯСЬКО Николай Филиппович

Старший лейтенант ГУСЕВ Мстислав Васильевич

Старший лейтенант ЛАВРИНЕНКО Анатолий Николаевич

Старший лейтенант ПОЛЕТАЕВ Юрий Петрович

Старший лейтенант ШМАКОВ Николай Петрович

Старший лейтенант ШОСТАКОВСКИЙ Георгий Вячеславович

Старший лейтенант ЧУГУНОВ Геннадий Николаевич

Лейтенант ШАБАНОВ Владимир Александрович

Лейтенант ШЕВЦОВ Владимир Иванович

Мичман БЛЕЩЕНКОВ Анатолий Иванович

Мичман ДЕРЕВЯНКО Леонид Николаевич

Мичман ЕРМАКОВИЧ Павел Степанович

Мичман КУЛАКОВ Виктор Григорьевич

Мичман МАЕВСКИЙ Виктор Иванович

Мичман МАРТЫНОВ Леонид Федорович

Мичман ПЕТРОВ Евгений Александрович

Мичман УСТЕНКО Алексей Антонович

Главный старшина ДОБРЫНИН Вячеслав Иванович

Главный старшина ЛЕОНОВ Виталий Васильевич

Главный старшина САВОНИК Василий Васильевич

Старшина 1-й статьи БУСАРЕВ Александр Сергеевич

Старшина 1-й статьи ФЕДОРОВ Евгений Петрович

Старшина 1-й статьи ЧЕКМАРЕВ Леонид Бенедиктович

Старшина 2-й статьи ГАТАУЛИН Рудольф Гатоуллинович

Старший матрос АСТАХОВ Виктор Николаевич

Старший матрос БУРЦЕВ Николай Степанович

Старший матрос ИНАМУКОВ Башир Ильясович

Старший матрос КИРИН Александр Михайлович

Старший матрос КОЛЕСНИКОВ Валентин Александрович

Старший матрос КОМКОВ Николай Александрович

Старший матрос КУЛАКОВ Анатолий Александрович

Старший матрос МАШУТА Юрий Алексеевич

Старший матрос МИЩЕНКО Виктор Михайлович

Старший матрос ПАНЬКОВ Евгений Викторович

Матрос ДЕВЯТКИН Виктор Николаевич

Матрос КОРОВИН Николай Михайлович

Матрос КУЗОВКОВ Вячеслав Иванович

Матрос КУЛЬШ Александр Сергеевич

Матрос ПЕЧЕРСКИХ Юрий Филатович

Матрос САМСОНОВ Евгений Алексеевич

Матрос ФРЕШЕР Константин Густавович

Матрос ФРОЛОВ Владимир Федорович

Матрос ШИШАЕВ Александр Петрович

Прочитано 17658 раз

Пользователь